Герман Садулаев – Готские письма (страница 55)

Прежде всего мы замечаем, насколько Русь около века XII была христианизирована. Вернее, замечаем, что нинасколько. Только в самом конце автор вдруг вспоминает об официальной религии государства и говорит: «Здрави князи и дружина, побарая за христьяны на поганыя плъки». Дмитрий Сергеевич Лихачёв переводит: «Здравы будте, князья и дружина, борясь за христиан против нашествий поганых!» И эти «христьяны» здесь звучат как-то неубедительно, как-то больше про этническую идентификацию или политическую ориентацию, чем про веру и духовный путь. Да, есть ещё упоминания о храмах, о заутренях и так далее, что подтверждает: речь ведётся и события происходят в «христианской» Русской земле. Но никаких христианских образов, символов, подтекстов и метафор в «Слове» нет. Напротив, везде иное: Велесов внук, Стрибожьи внуки, Див, Троян и так далее. Ещё раз напомню: предположительно всё происходит в 1185 году. Владимир крестил Русь в 985 году. Двести лет как православие официальная религия Русской земли. Двести лет. И в «Слове», мощном, важном, наверняка одном из самых громких и заметных произведений своего времени, нет и следа христианской идеологии. Никакого христианского влияния на стиль, язык, систему образов и мысли в тексте. Легко понять, что «христианизация» Руси шла скорее вширь, чем вглубь. Не только простой народ, но и интеллектуальная элита, формально крестившись, не удосужилась изучить догматы новой веры и никак не изменила свой образ жизни и свои религиозные практики. Истинные, последовательные христиане на Руси были: а) иностранцы (греки и прочие); б) исключения. То же было и у других европейских народов в первые века принятия ими христианства, у моих любимых готов, например. Да не только в первые века. А и во многие последующие. Ведь крестовые походы и рыцарские ордена – совершенно не христианские миссии и учреждения, а, напротив, ясное и неприкрытое возрождение культа Одина с ритуальными войнами-жертвоприношениями и закрытыми военно-мужскими клубами адептов ритуальных убийств и поединков. Мои любимые готы первыми приняли веру в Христа. Они сразу поняли, что это Один (хитрец, притворщик, оборотень и божественный обманщик) принял облик распятого на кресте, чтобы привести к поклонению все народы мира. И история ровно та же: Христа распяли на кресте, закололи копьём, а потом он воскрес; Один проткнул себя копьём и повесил на дереве, а потом воскрес – могучим, колдовским, знающим. Назови Христа Одином или Одина Христом – какая разница? Тем более что для готов и прочих федератов к тому времени «христианской» Римской империи практика их «христианства» предлагалась ровно та же: сражаться и убивать неверных. А иногда и друг друга. Потому что Одину-Христу угодны такие жертвы. Один любит убитых в бою, Христос благословляет убивающих. Но это – про готов, Христа и Одина – большой секрет.

Возможно, появление «языческого» «Слова» в «христианской» Русской земле означало не только и не столько сохранение прежних религиозно-мистических практик, сколько их бурный и протестный ренессанс. В этой связи особое звучание приобретает главная политическая тема «Слова» – критика феодальной раздробленности. В центре поэмы – яркие и проникновенные строки о том, что Русь стала слаба, стала добычей кочевников, потому что князья ссорятся друг с другом, делят землю, не способны собраться вместе для общего дела. И кажется, автор подспудно связывает смуту и разделённость с ренегатством, отступничеством от собственной древней веры. Забегая вперёд, скажу, что определённым образом спасённому Игорю Святославичу автор подсказывает путь, решение стать новым объединителем русских земель на основе прежней, настоящей и действенной религии. При этом ношение крестов и посещение церквей никому по-настоящему не мешает и никого не волнует. Это внешняя, формальная, политическая обрядность. Принято считать, что христианство покорило сначала городские и княжеские элиты, а простой народ долго сохранял старую веру. Но весьма вероятно, что дело было ровно наоборот: церковная пропаганда ориентировалась на широкие массы, чтобы обеспечить политическое единство населения и легитимность власти; сами же княжеские и близкие к княжеским круги для себя полагали естественным сохранение тайных могуществ, практик, обрядов. Тому множество явных и откровенных подтверждений именно в «Слове». Здесь политика пересекается с ренессансом веры. Позже похожая история будет в Золотой Орде. Хан Узбек примет ислам, чтобы упрочить Орду. А выйдет наоборот: из-за принятия новой веры Орда впадёт в смуту и начнёт распадаться. И хан Тохтамыш попробует вернуть идеологию предков, поклонение Тенгре. Тохтамыш в итоге потерпит неудачу. Игоря автор «Слова» хочет видеть русским Тохтамышем, но, насколько мы знаем, реальный Игорь Святославович даже не попытался. Потому что русским Тохтамышем уже был князь Владимир, тот самый, что сначала попробовал реанимировать и систематизировать переживающее кризис «язычество», а потом плюнул и принял готовое разработанное христианство. Интересно то, что автор «Слова» наверняка не был одинок. Скорее, он принадлежал к некой партии внутри околокняжеской элиты, партии консерваторов, традиционалистов и регрессистов, ратовавших за мягкий и тайный, но возврат к истокам. И пользовавших в своих целях военно-политический кризис, связанный с нашествием половцев. Ровно то же было в Риме после нашествия готов Алариха, Рим тогда уже был «христианским», но партия римских националистов обвинила христианство в военном поражении и ослаблении империи и стала настойчиво пропагандировать языческий ренессанс: мы знаем о деталях идеологической схватки по великолепному трактату «О граде Божьем» Августина – образцу полемики, понятное дело, с христианской стороны. Равнозначных памятников с римско-языческой стороны нет. Потому, возможно, римляне проиграли. Хотя вот у русских регрессистов было «Слово», однако не помогло и оно. Или помогло?.. Есть предположение, что настоящая христианизация Руси произошла только после ордынского завоевания, благодаря: а) беспрецедентному покровительству, которое ханы оказывали РПЦ, и б) уместности для побеждённого и покорённого народа идеологии страдания, мученичества, смирения на этой земле ради обретения награды в будущей жизни. Итак, «Слово», возможно, ренессанс. Несколько натужный и искусственный, как и любое «возрождение». Ибо возрождать надо только то, что умерло или почти умерло. А умерло оно не зря, а потому что уже исчерпало свои жизненные силы. И вот тогда поэты и философы лепят големов и вдувают в них свои души, и это потом мы всегда имеем в качестве своей религии и культуры, потому что письменная фиксация почти всегда совершается на стадии постапокалипсиса. «Родноверие» Руси подошло к концу до принятия христианства. Не христианство было причиной ухода традиционной религии, напротив, воцарение церкви стало возможным только благодаря кризису старых верований. Кризису, от которого не спасли даже государственные реформы Владимира. Атеизм разрушил устои. Как у греков и римлян, ведь греки и римляне уже на самом деле не верили в своих богов к тому времени, когда к ним пришло учение Христа. И вот ныне автор «Слова» и его единомышленники вспоминают и пытаются поэзией реанимировать прежнюю религию, практику золотого века. Попытка всегда безуспешная, но прекрасная. К тому же вот что важно: официальное «поражение» часто оборачивается благом для отменённого культа, он проходит самоочищение, обретает критику, получает возможность отколоть лишнее, формальное, пустое и взрастить самое важное и сокровенное в тайнике, в парнике запретов и умолчаний.

Пришло время с любовью и радостью обратиться к тексту «Слова». Вот как оно начинается: «Не лепо ли ны бяшеть, братие, начяти старыми словесы трудныхъ повестий о пълку Игореве, Игоря Святъславлича? Начати же ся тъй песни по былинам сего времени, а не по замышлению Бояню! Боянъ бо вещий, аще кому хотяше песнь творити, то растекашется мыслию по древу, серымъ вълкомъ по земли, шизымъ орлом подъ облакы». Дмитрий Сергеевич Лихачёв переводит так: «Пристало ли нам, братья, начать старыми словами печальные повести о походе Игоревом, Игоря Святославича? Пусть начнётся же песнь эта по былям нашего времени, а не по замышлению Бояна. Ибо Боян вещий, если хотел кому песнь воспеть, то растекался мыслию по древу, серым волком по земле, сизым орлом под облаками». Здесь сразу и на будущее оговорюсь, что пользуюсь переводом Д. С. Лихачёва по изданию: «Слово о полку Игореве», Москва, «Просвещение», 1984 год. Существует некоторое количество других переводов (например, Д. Добров и ещё какие-то авторы в интернетах), но я полагаю бессмысленным принимать их во внимание и пользоваться иными текстами, чем текст Лихачёва, поскольку ничего лучше и серьёзнее работы Дмитрия Сергеевича принципиально сотворить невозможно. Разве что как поэтический перевод прекрасен, да, просто прекрасен перевод Николая Заболоцкого – с учётом вольностей, неизбежных и допустимых при поэтическом переводе.

Почему «словесы» должны быть «старыми»? Что автор имел в виду? Думается, что это указание на жанр, тип произведения, на его место в сакральной литературе. «Старыми словесы трудныхъ повестий» – это то же самое, что «пураны» в санскритской традиции. «Пураны» – значит старые, старые словесы. Сказания, истории, повести о старых, давних временах. Причём удивительно то, что для автора «Слова» времена совсем не старые! Считается, что текст был составлен очень скоро после войны с половцами, может, в тот же год или через несколько. Никак не старые времена. Но старые словесы. Это жанр, понятный и знакомый слушателю. Дальше автор продолжает о том же самом: песнь будет начата и спета по былям, былинам нашего времени, а не по замышлению Бояна. То есть автор опирается на источники, свидетельства, возможно на уже составленные устные произведения, былины, – систематизирует и излагает так, как он усвоил и запомнил. Так же и пураны в Индии, они относятся к корпусу «смрити» – «то, что было запомнено и потом изложено по памяти, возможно с некоторой литературной обработкой и переработкой». Другой корпус сакральной литературы на санскрите называется «шрути» – «то, что было услышано ровно так, как передаётся, слово в слово, звук в звук, включая мелодии и ударения», иначе говоря, «шрути» – чистое откровение, озарение, плод мистического видения и поэтического вдохновения. И мы сразу узнаём в последнем методику Бояна. Боян не опрашивает свидетелей, не собирает рассказы, не слушает былины, не опирается ни на какие источники информации. Он, когда хочет сотворить кому-нибудь песнь, погружается в транс. И оттуда, из транса, вещает – Боян бо вещий. Интересно отношение автора «Слова» к Бояну. С одной стороны, автор явно противопоставляет себя легендарному певцу («Нет, я не Байрон, я другой»). Автор заявляет о совершенно иной творческой методике. Если Боян работает в манере «магического реализма», то автор «Слова» обещает нам некий «исторический реализм» (что на самом деле у него получилось, посмотрим далее). Автор говорит читателю: не жди, здесь не будет плодов мутного озарения, формульных громоздких метафор, привычных поэтических штампов, за которыми скрывается экстатический опыт, понятный до конца только самому поэту и другим таким же, как он, провидцам, имеющим опыт такого же бытия. Только правда, быль, понятная и ясно интерпретируемая. Автор обещает нам, что не станет рассказывать «волшебную сказку», а поведает «героический эпос». С другой стороны, автор полон пиетета по отношению к Бояну, он как бы испрашивает его благословения и как бы сакрализует свой текст включением как бы «цитат» из того, что было сказано Боя-ном, или того, как бы он, наверное, выразился в том или ином случае. Тоже знакомая ситуация: пураны и прочие смрити почти обязательно «сакрализуют» себя прямыми или косвенными цитатами и отсылками к «шрути», изначальным Ведам. Совершенно неправильна точка зрения, что автор «Слова» критикует или упрекает Бояна за неконкретность и многословие или за что-то ещё. «Растекаться мыслию по древу» – эта фраза стала устойчивым обозначением пустословия, зря. Автор «Слова» имел в виду иное, а именно детали и конкретику мистической операции Бояна и поэтов его школы. Для более полного понимания приведу сразу следующий отрывок, в котором после некоторой сюжетной завязки словно бы продолжается ритуальный зачин: «О Бояне, соловию стараго времени! Абы ты сиа плъкы ущекоталъ, скача, славию, по мыслену древу, летая умом под облакы, свивая славы оба полы сего времени, рища въ тропу Трояню, чресъ поля на горы». Перевод Д. С. Лихачёва: «О Боян, соловей старого времени! Вот бы ты походы эти воспел, скача, соловей, по мысленному древу, летая умом под облаками, свивая славу обоих половин этого времени, рыща по тропе Трояна через поля на горы». Есть переводы, где в данном отрывке так же, как в начале, пишут «мыслию по древу». Хотя оригинал чёток: «по мыслену древу». А иные переводят «скача по вымышленной древности». Это, конечно, бред. Д. С. Лихачёв прямо и спокойно переводит – «по мысленному древу». Видно же, что именно это и хотел сказать автор. Но некоторые переводчики и толкователи недоумевают: что за «мысленное древо»? Воображаемая конструкция? Не мог поэт в XII веке в дикой Русской земле предаваться таким абстракциям. А это так. Правда, древо – не абстракция, а мистический опыт. При этом мистик понимает, отдаёт себе отчёт, что «древо» – мысленное, вымышленное, существующее только в мире сознания и душевной реальности. Нигде он не стоит на самом деле, этот ясень Индрагсиль. И дуб со златой цепью у Пушкина (да, это тот же самый зачин, да, это тот же самый кот-Боян ходит по древу). Нет, не были наши предки тупыми идиотами, которые верили, что где-то действительно есть такой физический бобовый стебель, по которому можно взобраться на небо. Да, это оно. Известное всем Мировое древо. Модель и прообраз мира, но не только, а ещё и в первую очередь «транспортная магистраль» для путешественников за пределы своего тела и вглубь себя (странно, векторы вроде разные, а оказывается, что путешествие одно и то же), в иные миры, для шаманов, ведунов, поэтов и провидцев, для пользователей техники транса и экстаза. Боян, конечно, такой провидец. Поэтому он путешествует по древу вверх и вниз. И когда ему нужно сочинить песнь, он пользуется своей методикой получения материала: перекидывается в серого волка и бежит по земле, оборачивается сизым орлом и летит в небеса. Боян, если бы сочинял «Слово», он волком бы добежал до места битвы, или орлом полетел и посмотрел с небес, или и то и другое, мог бы сделать такую вылазку и в прошлое, и в будущее, потому что когда путешествуешь через «древо», то внутри есть все времена и события. Боян увидел бы своими «глазами». А сам автор, простой рассказчик, не может, не имеет магических способностей Бояна, а вынужден петь по былинам, вот о чём он нам смиренно поведал. Можно поставить вопрос: «Действительно ли Боян становился орлом или волком?» Или это происходило только в его воображении? Что при этом видели или не видели другие люди? Просто человека в трансе или как из человека вылетала птица? И видели ли этого волка там, куда он как волк побежал? И так далее. Много подобных вопросов можно задать. Но все они разобраны и отвечены в какой-то из книг Карлоса Кастанеды, где речь совершенно о том же самом. Поэтому я не буду ничего за Карлосом повторять, а вы, если интересно, сами у него поищите.