Герман Садулаев – Готские письма (страница 28)

Мы поставили кольцом свои повозки, разожгли костры. Гутоны отдыхали, готовили пищу, пили, играли, пели. То же было и в остальных лагерях. В долине собрались многие племена гутонов, и грейтунги, и тервинги. Здесь были гепиды, герулы. Были карпы, певки. Были многие племена, чьих имён никто не слышал, не знал. Были говорившие на непонятном языке сарматы. Были анты, которых не понимали ни сарматы, ни мы. Никто не смог бы даже составить список племён, даже простой перечень, как в торговых делах, когда мы описывали прибывшие на корабле товары. Было совершенно немыслимо, как все они смогли одновременно узнать, собраться, договориться о выступлении единым походом. Вождя у долины не было. Поход собирался советом вождей и старейшин всех восточных племён. Алрих взял пару воинов, взял меня, и мы отправились искать этот совет. Алрих сказал мне: «Ты, Бока, умный человек, ты торговец и книжник. Будешь помогать мне думать. Я хорошо умею рубить мечом, но плохо умею говорить и считать. Когда будут делить тяготы войны или добычу, то могут меня обвесить: переложить в мои корзины одного и недоложить другого». Я ответил вождю, что понял его. Моё знание греческого могло пригодиться, ведь некоторые народы не понимали друг друга, но в каждом племени можно было найти толмача, понимающего по-гречески.

Долго бродили мы по долине, пока нашли совет. За тыном была лысая поляна, на поляне столы и пни, вокруг столов сидели и ходили вожди всех племён и народов, собравшихся в великий поход. Алрих зашёл в круг и громко назвал себя. Гутоны и прочие одобрительно закивали. Некоторые встали и подошли, чтобы обнять и приветствовать вождя грейтунгов из Киммерии. Один молодой светлоусый вождь малого племени из лесных гутонов, тервингов, подошёл к нам и стал рассматривать меня. Потом он обратился к Алриху, словно меня не было или словно я был бессловесным животным или рабом. Он показал на меня рукой и спросил: «Грек?» Алрих сказал: «Нет, он гутон». Тервинг сказал, что я не похож на гутона. Алрих сказал, что моя мать была гречанка. Тервинг спросил: «Рабыня?» Тервинг усмехнулся, посмотрел на меня нехорошо, как на женщину, и спросил Алриха, почём сейчас в Киммерии греческие рабы. Алрих не ответил на вопрос о ценах на рабов. Алрих спокойно сказал: «Нет, его мать не рабыня. Это Бока, он гутон. Сын Самаэля, гутона, воина, побратима моего отца, вождя Алриха, и гречанки из семьи свободных торговцев. Ему, Боке, принадлежат восемь кораблей с мореходами и всеми припасами, на которых мы, грейтунги из Киммерии, отправимся на запад. На кораблях полно хлеба, сыра и масла. Мы будем плыть на кораблях, петь песни и есть хлеб с оливками. А вы, тервинги, будете плестись по берегу и лизать задницы у своих тощих коней». Все вокруг захохотали. А белоусый тервинг покраснел и заспешил к другому краю поляны.

Алрих сказал мне тогда, что если кто ещё скажет мне, что я сын рабыни, или посмотрит на меня так нехорошо, как на грека, то я должен сразу выхватить свой нож и всадить этому человеку, будь он сарматом или гутоном, воином или вождём, нож прямо в сердце. Я сказал вождю, что меня сразу схватят и казнят смертью. Алрих ответил: «Конечно, казнят. И ты умрёшь как настоящий муж и гутон, а не как греческая девушка». Я промолчал и подумал о том, что мне будет тяжело привыкать к жизни среди гутонов. Ведь я с детства жил в Пантикапее, с греками и иными горожанами. Но я привык очень скоро. Боги всегда были добры ко мне, мне не пришлось убивать гутонов. Я научился встречать прямой насмешливый взгляд своим прямым и злым взглядом и класть при этом ладонь на рукоять ножа. Я научился не улыбаться, как улыбаются друг другу торговцы, а смотреть всегда хмуро, сосредоточено. Гутоны при этом кивали мне и отворачивались, обращаясь к своим делам.

Войска, дружины и племена прибывали и прибывали со всех сторон. Долина напоминала уже не осиное гнездо, а котёл, с которого кипящая вода срывает крышку. Более всего силы было у гутонов. Дружина моего вождя Алриха оказалась среди малых дружин. Были гутонские вожди, у которых одна дружина была в три тысячи воинов, а племя составляло и десять, и пятнадцать тысяч человек. Не было недостатка в воинах, в повозках, быках, лошадях. Но ожидали кораблей. Гутоны принудили Боспор дать для похода тысячу кораблей. Боспор из страха перед гутонами был вынужден дать и корабли и мореходов, хотя правители Боспора в злобе закусывали губы, а народ роптал. Некоторые, как мы, пришли со своими кораблями. Ещё к устью Тираса нагнали корабелов и плотников, везли лес и целыми сутками, днём при свете солнца, ночью при свете костров, рубили и колотили, собирали новые корабли. В заливе скопились сотни и тысячи судов. Среди них мало было хороших кораблей, пригодных для плавания по морю. Больше было речных ладей, которые могут ходить только вдоль берега и при хорошей погоде.

Сразу после праздника, посвящённого Фрию и Фрийе, было решено начать путешествие. Несколько дней гутоны и прочие народы предавались веселью. По всей долине расставлены были жертвенники, резали овец и быков, жгли на огне масло и жир. Гадатели гадали, пытаясь не столько узнать нашу судьбу, сколько притянуть к нам удачу. Пили медовую брагу, пили вино, пели, плясали. Целые толпы рабынь дарили воинам последние радости. И прямо от весёлых долин племена отправлялись на великие битвы. Корабли с воинами и припасами, растянувшись бесконечной морской змеёй, шли вдоль берега Понта, а по берегу шли обозы с конным охранением. Так мы дошли до устья Данубия, где встретили первые римские отряды. Римляне попытались преградить нашествию путь, помешать переправе. Но наши корабли высадили дружины за устьем Данубия, дружины ударили в тыл римским пограничным отрядам и разбили римлян. Затем флот нашего великого похода помог переправить на ту сторону Данубия сухопутные обозы и сопровождающие обоз войска и мы двинулись дальше, на город Томы.

Мы напали на Томы с моря и с берега. Но крепость нам не сдалась. Полчища наши славно погуляли, опустошая окрестности. Затем мы двинулись дальше. Мы оставили Томы позади, но хотели взять богатый город Маркианополь, стоявший невдалеке от Понта. К Маркианополю подошли наши обозы, многие воины сошли с кораблей, мы осадили город и стали его штурмовать. Но снова ничего не добились. Однако же вся восточная часть Мёзии была нами полностью разорена. Наши мореходы сказали нам, что ныне установился очень хороший ветер, и надо плыть к Византию, пока погода не переменилась. Большая часть войска устроилась тогда на судах, и мы морем пошли к проливу, обозы же с частью сухопутного войска по-прежнему шли берегом рядом с нами.

Мы скоро дошли до Пропонтиды, и здесь нас ожидала первая беда, из тех, что во множестве выпадут на нашу долю во время похода. Пролив Пропонтиды, между Византием и Халкедоном, очень узок. А попутный ветер, что так помог нам быстро дойти до пролива, сделал течение быстрым и сильным. Вода прорывалась словно через узкую горловину сосуда. Если бы кораблей было мало, то опытные кормчие могли бы быстро провести суда мимо опасных камней и берегов. Но кораблей было много, сотни и тысячи. Вожди не успели договориться о порядке, и все устремились в узкую полосу пролива разом. Тогда началось страшное. Корабли вылетали на скалы и разбивались в щепки, тонули, наскакивали друг на друга, кормчие бросали вёсла, и ладьи беспомощно кружились и переворачивались, люди и лошади повсюду оказывались в воде и не могли выплыть, влекомые быстрым течением, ударяемые кораблями, обломками, опускались на дно вместе с тонущими припасами. Мы на своих восьми кораблях стояли рядом с проливом, укрывшись от течения за мысом. Мои мореходы успели понять угрозу и подойти к берегу, чтобы переждать быстрину. Немногие ещё, подобно нам, задержались. Теперь мы наблюдали гибель своих союзников, но ничем не могли помочь. От полудня до вечера продолжалось избиение стихией. Когда стемнело, на берег вышли отряды из римлян и прибрежных жителей. Они убивали выбравшихся из воды людей и собирали выброшенные на берег волной припасы. Тогда мы высадили на берег свою дружину и пошли вдоль пролива с грохотом и зажжёнными факелами. Мы отпугивали ночных врагов и собирали друзей. Утром наши корабли осторожно миновали пролив.

Собравшись после Пропонтиды, весь оставшийся флот медленно двинулся на Кизик, надеясь захватить эту портовую крепость и зализать свои раны. Без врагов и сражения мы потеряли при одном только проходе через пролив около трети своих кораблей. Число погибших воинов никому не известно. Полагаю, что сказать несколько тысяч – это было бы слишком мало. Сказать сто тысяч – слишком много. Но двадцать или тридцать тысяч, или даже сорок, или ещё более – таков был размер утраты. И ведь это были хорошие воины, лучшие воины, которых непросто было бы одолеть в битве врагу, но что они могли сделать с быстрым морем, с ветром и глубокой водой? Какой бы доблестью и силой ни обладал человек, а боги всегда могут убить его, как ребёнок ломает глиняную игрушку. Много было пищи морским падальщикам, и берега надолго покрылись обломками и выплывающими на берег трупами, и говорят, что рыбаки долго ещё не могли выходить на промысел, а вонь, стоявшая над водой, резала глаза и несла болезни, и люди в страхе бежали подальше от зловещих берегов Пропонтиды.