Герман Садулаев – Готские письма (страница 30)

Ночью мало кто спал. И мы, и римляне жгли много костров из собранного хвороста, порубленного кустарника и деревьев. Ночь была холодная, все пытались согреться. А ещё хотелось пожить. Подышать, хотя бы и холодным воздухом. Посмотреть на небо, пусть и затянутое облаками. Жизнь сама по себе есть наибольшее счастье для человека. Но понимает человек это только в ту одну ночь, наутро после которой начнётся битва, в которой человека убьют. Все знали, что следующий день станет почти для всех нас последним, даже если мы победим. Да и что будет эта победа? Такие сражения, какое случилось под Наиссом, устраиваются богами не для того, чтобы кто-то победил или проиграл.

Утром, как только вышло солнце, затрубили рожки, и римляне пошли навстречу гутонам, а гутоны двинулись навстречу римлянам. Туман ещё не рассеялся, и воины не видели друг друга, а только слышали поступь, и бряцание оружия, и дрожь земли. И только когда можно было достать передние шеренги длинным копьём, вышедшие умирать увидели свои смерти в лицо. Войска столкнулись, смешались, и началось побоище.

Мой первый бой случился под Маркионополем. Мы преследовали небольшой римский отряд, который пытался уйти под защиту городских стен, но не успел. Римляне были пешими, мы настигли их конной дружиной. Мы били римлян длинными пиками, мечами и топорами. Римляне пытались защищаться, поднимали свои щиты и короткие мечи, поражали наших коней и набрасывались на павших всадников. Но мы были сильнее и скоро убили всех римлян. Потом я участвовал в осаде города, ходил на приступ городских стен. После ещё много раз я бился в стычках, но ни разу не был задет оружием врага. Меня хранили боги. И Алрих. Вождь держал меня около себя. А рядом с вождём всегда сражались лучшие воины его дружины, и каждый старался защитить вождя. Ведь у гутонов считается высшей доблестью заслонить вождя своим телом от вражеской стрелы или копья, умереть за вождя или вместе с вождём.

В утро битвы при Наиссе мы, дружина грейтунгов Алриха, стояли на левом крыле войска. Мы не пошли в бой первыми и видели с возвышения, как в рассеивающемся тумане люди внизу убивают друг друга. В долине быстро стало тепло от тысяч людей и коней, и солнце, кажется, быстрее взошло, и туман разошёлся клочьями, но другой пар стал клубиться около земли: пар дыхания воинов и животных и пар от горячей крови, бьющей ключами из открытых ран. Мы стояли на возвышении, прикрывая обозы, и смотрели. Потом мы увидели, что по берегу между нашим лагерем и рекой пытается пройти большой отряд римской пехоты. Берег был узкий, кривой, овражистый, поросший кустарником, тяжёлые манипулы не могли пройти, не разрушив строй. И римляне отправили лёгкую пехоту, ополчение, набранное, как видно было, из жителей провинций и городов. Они шли и бежали толпой, без строя, не было видно среди них комитов, вооружены же были кто чем горазд: были с круглыми щитами из дерева, обтянутого кожей, и совсем без щитов, с пиками, трезубцами, мечами, топорами и просто с дубинами. Но их было много, четыре тысячи или восемь тысяч.

Конными и нам было бы трудно на кривом берегу. Мы спешились, оставили лошадей с отроками и рабами и пошли в бой. Мы, дружина Алриха, и ещё два отряда гутонов числом более тысячи сначала пошли быстрым шагом, потом побежали сверху вниз на римское ополчение. Передние ряды их толпы смешались, повернули назад, но встретили острия оружия своих соплеменников. Мы врезались в римлян, как лодки рыбаков заходят в плавни у берегов Меотиды, сминая камыш и распугивая уток. Мы били обезумевших от страха селян и горожан двумя руками, налево и направо, рубили руки, плечи, головы. На узком берегу их тела громоздились кучами, нам было трудно продвигаться по чавкающей жиже крови, испражнений, по склизкому человечьему мясу. Мы теснили врагов к реке и сбрасывали с невысокого берега в воду. Но римляне всё прибывали и прибывали, как муравьи или саранча. В правой моей руке был топор и в левой топор, я рубил римлян двумя руками. Раз, подняв правый топор, чтобы добить горожанина с мясницким ножом, я ощутил удар и увидел, что в правый мой бок воткнулся дротик. Дротик был брошен слабой и неумелой рукой, и хотя попал в место, не защищённое кожаными накладками, вошёл в моё тело только на половину ладони. Я добил мясника и оставил правый топор в его грудине. Отломил древко дротика, чтобы не мешало, и огляделся. Я увидел того, кто метнул дротик. Это был отрок, ему было, наверное, четырнадцать зим, столько, сколько было мне, когда мой отец Самаэль ушёл за добычей и славой и больше никогда не вернулся. Отрок готовился метнуть другой дротик, руки его дрожали, а на лице читались руны ужаса. В несколько прыжков я добрался до него и опустил свой левый топор на его голову. Удар пришёлся немного вскользь, и я ещё дважды ударил отрока топором, пока голова не раскололась. Бой продолжался почти до полудня, и я продолжал биться одной левой рукой, не чувствуя ни усталости, ни боли. Мы разгромили отряды лёгкой пехоты и вырвались к правому крылу римского войска. Но римляне, увидев угрозу, перестроились и встретили нас железным строем тяжёлых манипул. Натолкнувшись на легионеров, мы потеряли много воинов и откатились. Манипулы не пошли за нами. Мы поднялись к обозу. Я увидел поле боя внизу, на берегу. Оно было завалено телами римлян, но и телами гутонов.

Старый раб-лекарь из лесного народа прокалил на костре нож, сделал надрез и вытащил острие дротика. Из моего бока хлынула кровь. Я почувствовал, как земля и небо меняются местами, потом меня вытошнило, потом была тьма. Когда я открыл глаза, солнце клонилось к закату, а побоище продолжалось. Я лежал на повозке, мой бок был затянут тканью, в рану были заложены травы, и кровь свернулась. Я встал и нашёл своё оружие. Грейтунг из нашей дружины сказал мне, чтобы я был сотником над ранеными и рабами, охранявшими наш обоз, вместо него. А сам вскочил на лошадь и помчался в битву, где конными сражались воины Алриха. Я обошёл обоз, проверил наблюдателей и охрану. Внизу шла битва, гутоны и римляне валились с ног от ран и усталости, но продолжали убивать и калечить друг друга.

Временами к обозам прорывались отряды лёгкой пехоты или конницы римлян. Тогда мы собирались в кучу и забрасывали римлян камнями, копьями, дротиками и стреляли из луков. Если римляне подходили слишком близко, мы размыкали обоз, заходили в гуляй-город и отбивались, укрывшись щитами. Подходил на помощь отряд гутонов с поля битвы, и римляне оказывались в клещах. Римлянам было важно разгромить наш табор и захватить обозы, но не удавалось. Они наладили баллисты и катапульты и стали запускать в сторону гуляй-города тяжелые пики и большие камни. Иногда снаряды долетали, попадали в наши обозы, разламывали телеги, убивали лошадей, быков и людей. Иногда не долетали и падали в гущу боя, накрывая и гутонов, и римлян, сражавшихся вперемежку. Маленький конный отряд из степного народа обогнул легионы справа и поскакал на пригорок, где стояли римские орудия. Римляне двинули на защиту свою конницу, но степные всадники не пошли в лобовой бой, а засыпали пригорок стрелами и ускакали. Обслуга орудий почти вся была перебита и до конца дня метание снарядов в наши обозы прекратилось.

Много людей, много вождей гутонов и комитов римлян, много дружин и отрядов сражалось в долине, и оттого казалось, что идёт не одна битва, а множество разных стычек, которые то соединяются в одно побоище, то распадаются осколками, как разбивается о камень тонкая амфора с багровым вином. Показалось однажды, что мы одолеваем римлян, середина их войска прогнулась и побежала, гутоны кинулись вслед. Но оказалось, что это ловушка: передний отряд был увлечён в низину и окружён, тех гутонов быстро перебили и частью пленили. Потом далматинская конница опрокинула наше правое крыло, и вышла к лагерю, и почти ворвалась в гуляй-город. Но вдруг закатное солнце очистилось от облаков и неожиданно ярко ударило в глаза римлян, которые атаковали ровно напротив солнца. Свет слепил всадникам глаза, а мы поставили в линию всех лучников и стреляли так быстро, как только могли. Как чёрные пчёлы летели и летели наши стрелы с калёными железными остриями, убивали римлян и их коней, и римляне, оставив множество убитых, развернулись. Когда зашло солнце, повсюду затрубили рожки, гутоны и римляне стали отходить к своим лагерям.

Вождь Алрих приехал на своей белой лошади, которая была уже не столь белой, потому что была залита кровью, своей и чужой, людской. У Алриха было разрублено левое плечо, рука висела, как надломленная ветвь, а он стонал и улыбался в безумии. И ещё сотня всадников вернулась с вождём. Остальные лежали в долине. Отовсюду к обозам подходили гутоны, тай-фалы, гепиды, герулы. Многие бросались к курдюкам и сосудам с водой и пили до одурения. Многие падали наземь и засыпали как мертвецы. Почти никто не ел, словно бы воины пресытились в битве мясом и кровью врагов. Потом была ночь. Я распорядился зажечь много костров, палить все разломанные повозки, чтобы спящие воины не примёрзли к земле, чтобы римляне не напали в темноте на спящий лагерь. Но римляне тоже жгли костры и спали, поверженные усталостью. Проверив охрану, я собрал десяток отроков, мы взяли тлеющие ветки и пошли в поле. Многие другие племена тоже послали своих отроков. И римляне послали своих людей. И ходили по полю, встречались, но не нападали друг на друга. Мы все искали выживших, некоторые искали своих вождей или родственников, даже убитых. Живых мы находили по стонам. Найдя своего воина, отрок смотрел ему в глаза и должен был понять, чего хочет душа воина и чего желают боги. Чаще всего после этого стон смолкал. Мальчики гутонов с детства приучены делать один удар, который прекращает страдания. Некоторым раненым отроки помогали выбраться из-под завала тел, оружий, доспехов и волокли их к обозу. За ночь мы собрали три десятка своих воинов ранеными. Доспехи и оружие врагов не трогали и не грабили мертвецов. Для того не было ни времени, ни сил. И битва ещё не окончена. Поле с мертвецами достанется победителю, а победителя должен был выбрать второй день.