Гэри Чепмен – Любовь – это выбор. Пять языков любви в действии (страница 5)

ЛЮБОВЬ – ЭТО ВЫБОР

Если в вашей жизни есть человек, отношения с которым вам хотелось бы улучшить, готовы ли вы последовать примеру Дорис? Прежде всего составьте список его недостатков, а затем – достоинств. Составьте список собственных хороших качеств и изъянов. После этого обратитесь к Богу с просьбой помочь вам сосредоточиться на внесении положительных изменений в собственную жизнь. Я могу с уверенностью предсказать, что ваше изменившееся поведение повлияет на другого человека и ваши отношения с ним.

Незабываемое объятие. Ребекка Уиллман Джернон

«Ты должна переночевать у отца, – бранила я себя, гоня машину по шоссе. – Ты всегда ночуешь у родителей, когда навещаешь их, а не у сестры».

Мой отец – молчаливая неприступная крепость – скрывал все, что происходило в его душе, за суровым взглядом или немногословным замечанием. Бо́льшую часть своих тридцати пяти лет я либо игнорировала его, либо безуспешно пыталась добиться от него признания моих достижений или себя как личности.

Ни одна из этих крайностей не приносила мне радости. Держась от отца подальше, я избегала открытого отторжения, но это не умаляло моей жажды наладить с ним отношения. Когда я старалась разговорить его, ответные ворчливые реплики нередко ранили мои чувства. Я ощущала себя в тупиковой ситуации, в которой, что бы ни делала, все равно терпела неудачу.

Отношения с матерью складывались совсем иначе. Хотя мы с родителями жили в 125 милях друг от друга, мы с мамой доверяли друг другу свои чувства в еженедельной переписке и телефонных разговорах. Мама знала, что я хочу более теплых отношений с папой, но не могла подсказать, как этого добиться. Ее понимание и объятия помогали и утешали, но проблемы сближения с папой никак не решали.

И все время, пока это меня мучило, я хранила темную тайну, которой не делилась даже с матерью. Меня терзал страх, что, пусть мама и младше, она умрет первой и мне придется как-то общаться с моим нелюдимым отцом. Этот страх стал реальностью, когда у мамы обнаружили рак костей. Прогноз был неутешительным: врачи дали ей три-четыре года.

Стараясь бороться с ее разрушительной болезнью, я с трепетом думала о том, как мне придется оставаться в доме наедине с отцом после того, как маму переведут в хоспис.

Потому-то, проделывая двухчасовой путь к матери, чтобы навестить ее, я и спорила с собой:

«Тебе нужно переночевать у отца.

Да, но это так выматывающе; он и парой слов со мной не перемолвится.

Хорошая дочь навещает своего отца.

Вполне возможно, но ведь он не очень-то хороший отец – он так редко со мной разговаривает!»

Я думала об университетском образовании, которое папа дал мне и моим сестрам, не потребовав с нас ни гроша.

«Да, но папа ни разу не поинтересовался, что я планирую делать со своим образованием или какие получаю оценки».

Я всегда была сыта и одета.

«Да, но мне приходилось донашивать вещи за старшими сестрами. Я никогда не одевалась по последней моде. Папа был слишком скуп, чтобы позволить мне одеваться так, как другие девочки».

Я думала о том, сколько стоили наши семейные отпуска, познакомившие нас с рядом штатов США, некоторыми районами Канады, а также многими живописными местами и музеями.

«Да, но мы всегда останавливались в каком-нибудь захолустье и ни разу – на побережье или в горах».

Каждую позитивную мысль об отце, которая у меня возникала, сводили на нет неприятные воспоминания. Пока я жаловалась самой себе на судьбу, мне вспомнились несколько стихов из Библии, в том числе: «Будем любить Его, потому что Он прежде возлюбил нас» (1-е послание Иоанна 4:19) и «Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками» (Послание к римлянам 5:8).

Глубина любви Бога поразила меня. Он любил нас, хотя мы и были недостойны любви.

Потом мне вдруг вспомнился слоган, который я часто повторяла, консультируя алкоголиков: «Притворяйся, пока не поверишь».

И мне стало ясно, что́ я должна делать. Я буду обращаться с отцом так, будто он – идеальный любящий папа, о котором я всегда мечтала. Как бы он ни реагировал, я буду давать ему знать, что люблю его. Я не стану ждать от него любви – я буду первой дарить свою любовь.

Тем вечером мы с отцом сидели за столом и ели ужин, который он приготовил. Я похвалила его кулинарное мастерство, но он никак не отреагировал.

После ужина я прибралась в кухне, а потом пришла к нему в гостиную. Мы сели друг напротив друга и стали молча читать газеты. В десять вечера он объявил, что идет спать, предоставив мне выключить свет.

На следующее утро я планировала навестить маму в клинике, а потом вернуться домой. Папа проводил меня до машины. Прежде чем сесть в нее, я обвила его плечи руками и сказала:

– Пока, папа. Я тебя люблю.

Обнимать его было все равно что хвататься за деревянный столб, пусть в моем теле и не засело ни одной занозы: он даже рук не поднял, чтобы обнять меня в ответ.

Через несколько недель в День отца я не испытывала никакого желания звонить ему, но велела себе: «Веди себя так, словно у тебя лучший отец в мире».

Я поздравила папу с Днем отца и спросила, как поживает его сад: эта тема всегда гарантировала, что он обронит хоть пару фраз. Отец рассказал мне, что на днях копал редис и отвез немного маме в клинику, что гоняет кроликов, охочих до зеленой фасоли, и готовится срезать спаржу.

– Я люблю тебя, папа, – сказала я, завершая разговор.

Он отозвался кратко:

– Пока.

Позднее на той же неделе я позвонила маме.

– Отец рассказал мне, как его обрадовало то, что ты позвонила ему в День отца.

«И почему, спрашивается, он не мог сказать этого мне?» – недоумевала я.

Все следующие девять месяцев, пока рак глодал мамины кости, я упорно продолжала одностороннее выражение любви к отцу. В марте я приехала к нему, чтобы отметить наши с ним дни рождения, отделенные друг от друга всего десятью днями. Мой взгляд упал на поздравительные открытки, небрежно сваленные на каминную полку.

– О, ты получил открытку от Франсины? – удивилась я. О моем дне рождения старшая сестра благополучно позабыла. – А вот про мой день рождения она вообще не вспомнила, – пожаловалась я папе.

На что он ответил:

– Что такое открытка? Кусок бумаги, ничего больше.

– Я знаю, папа, но…

– Я сказал это только для того, чтобы тебе было не так обидно.

Это папино объяснение ошеломило меня. Я всегда думала, что у отца не бывает никаких чувств, поскольку он их никогда не выражал. Но, как оказалось, за каменным фасадом скрывались эмоции и его волновали мои чувства. Я так растерялась, что не нашлась, что ответить.

Через несколько месяцев, снова заехав к отцу, я сказала ему:

– Знаешь, я очень благодарна за то, что ты оплатил мое обучение в университете. Спасибо тебе, папа!

Он отвернулся от меня.

– Вот уж не думал, что доживу до дня, когда кто-нибудь из вас мне это скажет.

Всю свою жизнь я жаждала его любви и признания, а теперь поняла, что он хотел того же самого.

Папа вышел из комнаты, и я стала думать о тех моментах, когда он делал для меня что-то особенное: как покупал мороженое в рожке с шоколадной глазурью, особое лакомство только для нас двоих; как я не могла справиться с подаренным мне на Рождество пого-стиком[1], и он продемонстрировал мне, как на нем прыгают, из-за чего мы оба хохотали до упаду; как он ходил на мои школьные спектакли и концерты; как рассказывал о своей любви к садоводству; как налаживал телескоп, чтобы показать мне кратеры на поверхности Луны; как смастерил для меня клетку для насекомых, чтобы я могла ловить светлячков… Часто ли я его за это благодарила? Уж точно недостаточно!

Изучая в колледже психологию, я узнала о важности принятия. Как это печально, что в свои восемьдесят лет мой отец – который был выпускником университета, успешным инженером-химиком и одним из умнейших людей, которых я знаю, – не умел свободно дарить и принимать любовь!

Мой план – обращаться с папой так, будто он лучший отец на свете, – успешно воплотился, несмотря на мои эгоистичные мотивы. Папа на самом деле был лучшим. Он дал мне все, что мог: свою любовь к садоводству, пытливый ум, образование и навыки, чтобы стать самодостаточной.

Через полгода умерла мама. Следующие четыре года я продолжала каждую неделю звонить папе и по нескольку раз в год навещать его. Каждый раз я обнимала папу на прощание и говорила, что люблю его, а он, как обычно, стоял неподвижно, ничего не отвечая.

Когда я была у него в последний раз – это было незадолго до того, как он умер от инфаркта, – прощаясь, я обняла его и вдруг почувствовала, как его правая рука вдруг поднялась, и он погладил меня по спине, а потом быстро, словно смутившись, опустил руку. Это случилось пятнадцать лет назад, но я до сих пор помню свои ощущения от того, как лучший на свете папа наконец-то меня обнял.

Наша человеческая природа часто побуждает нас смотреть на близкого человека и сетовать: «Ведь ты меня не любишь! Я могу любить тебя, только если ты любишь меня!» Она склонна придерживать дары любви до тех пор, пока мы не будем уверены, что получим награду за затраченные эмоции, время и труды.

Но насколько же этот принцип противоречит истинной любви! Порой, когда мы хотим, чтобы человек изменился, лучшее, что можно предпринять – это сделать первый шаг самим: действовать, исходя не из реального положения вещей, а из того, какими мы хотим видеть отношения. Верить в отношения – это всегда риск. Но когда мы готовы сделать что-то сами, перемены случаются чаще – и в нас самих, и в тех, с кем мы жаждем близости.