Гера Фотич – Фабрика поломанных игрушек (страница 31)
Мужчина усмехнулся:
– А вы кто, участковый или из профсоюза? – По губам скользнула ухмылка: – Я теперь не работаю, в отпуске, долгосрочном… Незачем мне работать. Вот и пью – горе заливаю. Приданое дочки пропиваю, хочешь – присоединяйся…
Щербаков подумал, что с такого свидетеля толку будет немного:
– Я из уголовного розыска. Убийцу ищем вашей девочки.
Василий встрепенулся, выпрямился, но тут же снова обмяк – ссутулился. Ухмылка стала издевательской:
– Неужто? Целый розыск ищет и найти не может. А я вот пошёл и нашёл, только вам не надо! Вы же хотите, чтобы девочек убили побольше, тогда и награды выйдут покруче! Так ведь?
Щербаков недоумевал:
– Ты что, дед, с ума сошёл от пьянства? У нас же свои дети есть! Мы за всех переживаем!
– У вас, может, есть, а у начальника вашего усатого с красной мордой точно нет и никогда не было. Не любит он детей, не знает, что это такое, и никого не любит – только себя, сволочь он! Выгнал меня, пьяницей обозвал! А я же тогда не пил ни грамма! Больно было в груди, в душе пожар, от муки меня шатало. Я же хотел помочь убийцу найти, слышал, что много девочек загубил изувер! Так хоть оставшихся детей спасти, а он…
Глаза Василия перестали блестеть, помутнели, накатили слёзы, потекли по щекам. Он закрыл лицо ладонями, развернулся и пошёл в комнату.
Вениамин вошёл за ним, осторожно прикрыл за собой входную дверь. Ему вдруг стало невыносимо стыдно за неожиданное доверие Липатова. Щербаков подумал, что в его жизни могло быть всё по-другому. Попытался представить, что дома его ждёт сын, и может, жена, а когда он придёт, они вместе поужинают. Ему показалось, что неведомая сила унесла его счастье за тридевять земель, как погибшие девочки ушли, унеся с собой радостный смех, весёлые игры, родительскую ласку! Что может заменить ребёнка, которого ты ведёшь в светлое будущее? И теперь получилось, что этого будущего нет ни для Щербакова, ни для родителей убитых девочек. Дети были пропуском в завтра! Теперь его аннулировали!
В небольшой квартире стоял полумрак. Шторы плотно закрывали окна, едва позволяя свету проникать через узкие щели. В комнатах царил беспорядок. В углах стояли пустые бутылки из-под водки. На столах в комнате и на кухне, в раковине – грязная посуда с засохшими гниющими остатками еды. Этот беспорядок и грязь точно перекочевали в душу Вениамина – он почувствовал, что солгал человеку, который любил своего ребёнка по-настоящему. Отдавал ему всего себя и теперь не видит будущего. А он, Щербаков, включил себя в общий список любящих родителей. Так легко, точно за ужином сядет с сыном за общий стол, погладит того по голове, будет расспрашивать об оценках, о делах в школе. Стало не по себе.
Василий присел на диван, подтянул руками простынь и стал вытирать мокрое лицо.
– Извините за беспорядок, – шмыгая носом, произнёс он, – сил нет. Или водку пью, или плачу, по-другому не могу.
Щербаков понял, что можно спрашивать:
– Меня начальник прислал, расскажите, что вы узнали о своей дочке? Дайте, пожалуйста, адрес её подружки. Я обязательно всё проверю и поговорю с ней. Пожалуйста…
В тот же день Щербаков нашёл подружку Тани Липатовой. Ей негласно показали фотографии сотрудников метро. Но уверенно опознать того милиционера, кто уводил Таню в пикет, она не смогла.
Через неделю по совпадению дежурств и группе крови установили двух сотрудников милиции, дежуривших в тот день на станции метро «Ломоносовская»: Михаила Григорьева и Павла Шувалова. Первый характеризовался отрицательно – злоупотреблял спиртным, скандалил в семье, допускал прогулы. Шувалов же был на работе активистом – помогал в выпуске стенгазеты, спиртное не употреблял, ссор дома не наблюдалось. Решили вплотную заняться Григорьевым: выставили за ним пост, домашний телефон на прослушку.
Щербаков продолжал изучать по вечерам оперативное дело, в общежитии его никто не ждал, и он частенько оставался ночевать в кабинете. Скоро убитые девочки начали ему сниться живыми. Рассказывали о себе, о родителях и педагогах, приглашали в игры. Щербаков никогда не общался с детьми, и ночные видения стали для него второй реальностью, которую он скрывал от коллег, боялся, что отстранят от расследования. Анализируя информацию в деле, он установил, что Светлану Кудимову в последний раз видели на станции метро «Площадь Ленина». В то время Григорьев был в отпуске, а в день пропажи девочки нёс дежурство Шувалов.
Щербаков рассматривал его фотографию. Строгое усатое лицо в кителе старшего сержанта казалось знакомым, но где они могли встречаться или пересекаться?
Все оперативные мероприятия перенесли на этого подозреваемого. Слежка была постоянной, оборудовали его рабочее пространство дополнительными скрытыми видеокамерами. Прослушивался телефон на работе и дома. Но никаких доказательств, подтверждающих преступную деятельность, не получили.
И снова зародились сомнения в причастности сотрудника милиции.
Башмаков усмехался:
– Я с самого начала знал, что не может милиционер такое совершить! Напиться – да! Надебоширить – пожалуйста! Даже стащить может, что плохо лежит. Но такие изуверства… Все милиционеры проходят психолога, тесты там всякие – доктора сразу бы узнали! Надо искать гражданского, который переодевается в милицейскую форму, отрабатывать психов и освободившихся сексуалов!
Щербаков не соглашался. С той встречи на квартире Василия Липатова проникся он чувством веры к этому запившему бедолаге. Помнил его рассказ, как побелел старший сержант, обвинённый в убийстве, не мог сказать ни слова, чуть не потерял сознание от услышанного. И это были явные признаки причастности милиционера к убийству. А значит, и к расправе над остальными девочками. Надо было что-то придумать радикальное, срочно. Иначе оперативные мероприятия могли прекратить и дальше опять ждать новой трагедии.
Щербаков поехал в больницу к Червонцеву. Того продолжали пичкать лекарствами, ставить капельницы, мониторить сердце.
Виктор Иванович встретил Вениамина с улыбкой, но в глазах таилась грусть:
– Ну привет, Веня! Или как ты теперь – Вениамин Александрович? Говорят – повысили? Может, на зама рекомендуют?
Щербаков усмехнулся:
– Боюсь, наоборот! Башмаков специально поставил меня старшим, чтобы в случае неудачи избавиться. Считает, что я ваш любимчик, оттого что держали при себе и на машине вас возил.
Червонцев усмехнулся, подумал, что Башмаков так ничего и не понял. Но вслух сказал:
– Видно, такая судьба у тебя: грудь в орденах – или на пенсию, как я. Хотя тебе ещё рановато – двадцать лет выслуги есть?
– Ещё нет, – улыбнулся Вениамин.
– Тогда бояться нечего! Надо работать! Чего пришёл-то?
Щербаков замялся:
– Да вот… проведать…
Червонцев прищурил взгляд:
– Веня, не крути! Я же тебя знаю как облупленного.
– Виноват, товарищ начальник, – Щербаков смутился, – пришёл за помощью. Башмаков хочет мероприятия в отношении милиционеров прекратить, не верит. А я с отцом убитой девочки поговорил и точно знаю, что этот постовой из метро – убийца. И пусть мне все твердят, что Шувалов активист, непьющий, уверен – это он, изверг, девочек загубил. Но как изобличить? Новую жертву ждать? Сколько ещё детей он убьет?
Червонцев задумался:
– Да, непростая задача. Есть у меня одно предложение, но не знаю – согласишься или нет. Ответственность большая. С меня что – взятки гладки – скоро приказ об отставке. А тебе отвечать! Но если всё получится – будешь молодец, на всю жизнь уважение заслужишь для себя же.
Он сделал знак Щербакову, чтобы сел поближе.
Тот пересел на койку, и Виктор Иванович продолжил:
– Ты дело внимательно изучил?
Щербаков усмехнулся:
– Ещё бы! Мне эти девочки уже сниться начали.
Червонцев улыбнулся, вспомнил свои ночные общения:
– Знакомо! Значит, обратил внимание, что все они похожи? Худенькие, бледные, светлые волосики в хвостик под резинку. Надо ему такую девочку подставить! Пусть попытается проскочить в метро бесплатно, но неудачно. Шувалов её остановит, ну а дальше – как обычно!
Щербаков вытаращил глаза:
– Как это – как обычно? Он девочку изнасилует и убьёт!
– Ну ты же до этого-то не доведёшь! Для чего тебе оперативные службы и опыт даны?
Щербаков покачал головой:
– Тема известная с «подсадной уткой». Но здесь же – девочка! От тринадцати до пятнадцати лет. Не подставишь же ему из театра загримированную тётку с косичкой. Да и сроки! Вот-вот Башмаков мероприятия прекратит.
– Вот поэтому и надо думать как следует – кого выбрать да как подстраховать. В лес-то, конечно, её отпускать нельзя, но как с дороги сойдут – сразу арестовать. У него нож должен быть с собой. К тому же он ведь трус! Вон как побледнел, когда ему отец погибшей девочки всё в лицо сказал.
– С чего вы взяли, что он – трус? – удивился Вениамин.
– А ты знаешь, как Александр Македонский себе солдат в армию набирал?
Щербаков покрутил головой.
Виктор Иванович улыбнулся:
– Книги читать надо, а не только уголовный кодекс. Александр Македонский, когда рекрутов выбирал, пугал их – в клетку со львом запускал. Если человек бледнел – значит, в бою струсит или остолбенеет. А вот те, у кого лицо краснело, точно у моего заместителя, те смелые ребята! Но к Башмакову это не относится, – он просто тихий пьяница.
– Ясно, – кивнул Щербаков, – ну ладно, буду думать.