Георгий Скребицкий – Наши заповедники (страница 23)
Вдруг невдалеке от лодки из-под волны вынырнула чья-то большая темная голова.
Я вздрогнул и не успел еще сообразить, в чем дело, как голова фыркнула и скрылась под водой.
— Ишь, нерпа играет, — недовольно проговорил Иван Галактионович. — Всю треску теперь разгонит.
Нерпа вновь вынырнула, но уже поодаль.
— Ушла, — сказал мой товарищ. — А то иной раз начнет нырять кругом лодки, рыбу распугает. Тогда снимай с якоря и переезжай на новое место.
— А можно ее из ружья убить?
— Осенью можно, а теперь нельзя.
— Что ж, запрещается летом бить?
— Не в том дело, — ответил Иван Галактионович. — Летом хоть и убьешь, враз утонет. Летом нерпа тощая, вода ее не держит. А к осени она жир нагоняет. Если убьешь — как поплавок, на воде будет держаться.
Мы посидели еще немного, но рыба не брала. Подул холодный ветер, залив заволновался. Наш бот начинало сильно покачивать.
— Теперь толку не будет, надо ко двору подаваться, — проворчал Иван Галактионович.
Мы поплыли домой.
— Ну, как дела? — закричала, выбегая на берег, Наташа. — Я и корзину для рыбы принесла.
— Плохи дела, — ответил Иван Галактионович.
— Как плохи? — удивился я.
Мы начали выкладывать из лодки в корзину треску. Ее оказалось тридцать две штуки. Тридцать две крупные рыбы за какие-нибудь полтора — два часа ловли! И это называется плохо! Я живо представил себе нашу подмосковную речку, какую-нибудь Клязьму или Протву. Ведь если бы оттуда рыболовы-удильщики привезли такую добычу, их подвиг был бы записан в рыболовные летописи. А тут о таком улове просто — говорят: «плохи дела». И я с невольным уважением посмотрел на морской залив.
Ветер дул все сильнее. Масса воды потемнела, и где-то далеко от берега уже играли белые барашки.
— Вот вы наш залив ни во что считаете, — обратилась ко мне Наташа. — Не хотите, ли сейчас покататься на лодочке?… А это кто же наловил? — вдруг расхохоталась она.
Я обернулся к лодке в ту самую минуту, когда Иван Галактионович с деловым видом выкидывал в море моих бычков.
Мы пришли домой обедать.
Я никак не мог помириться с тем, что мой товарищ по рыбалке не одобрил наш замечательный улов.
— Иван Галактионович, а сколько же нужно наловить рыбы, чтобы ты был доволен? — спросил я.
— Полну лодку, — ответил он, уплетая кашу и весело улыбаясь. — Вот это было бы дело. А то что ж это за ловля — еле-еле одну корзину наловили! Да и вообще, разве здесь ловля? — Он пренебрежительно взглянул на корзину с треской. — Разве это рыба?
— А что же, по-твоему?
— Так, мелюзга, подсолнухи. — Иван Галактионович отодвинул пустую тарелку и вздохнул. — Вот, Лексеич, под Мурманском это треска, это ловля! Не то что здешняя.
— Что ж, там треска прямо без насадки, на голый крючок попадается? — засмеялся я.
— Именно на голый крючок, — совершенно серьезно ответил Иван Галактионович.
— То есть, как?
— А очень просто. На поддёв там ловят. Выедешь вот так же в море и ловишь на голую снасть, совсем без наживки. Снасть такая же, как здесь, только крючок побольше. Опустишь его в воду, а сам сидишь на боте и подергиваешь веревку, засекаешь рыбу. Как стая трески подошла, обязательно засечешь какую за бок, какую за живот, а то и за хвост. Засек — и тащи в лодку. А треска-то в полстола, не меньше, отборная, вся одна к одной. Как на стаю попал, за час полну лодку натаскаешь. Вот это ловля! А здесь что? Только одно времяпровождение.
Иван Галактионович с досадой махнул рукой, взял корзину и пошел на берег чистить рыбу.
Пойманная нами гага продолжала упорно сидеть на гнезде.
По утрам вода у нее в противне бывала расплескана, корм съеден. Значит, гага в наше отсутствие выходила из своего угла, кормилась и вновь возвращалась на гнездо. Но что же все это значит? Насиживает она яйца или просто прячется в угол, за ветки, и сидит там на гнезде только потому, что больше негде сесть? Признаюсь, я скорее допускал последнее. Как же это проверить?
И вот однажды все сразу объяснилось. Я вошел в сарай в то самое время, когда гага кормилась в противне.
Птица испугалась и бросилась прочь — не на гнездо, а в дальний угол. Я подошел к гнезду и остановился в радостном изумлении. Все яйца были закрыты пухом. Значит, гага бережно укрывала их, так же как она делает это на воле. Теперь я мог убедиться, что гага не случайно сидела в углу на гнезде, а насиживала в нем яйца.
«Как это чудесно! — подумал я. — Наверно, у нас выведутся свои гагачата, и не в шкафу с металлическими подогретыми трубочками, а прямо под настоящей, живой гагой».
Я поспешил к нашим сообщить о своем открытии. Коля бросил работу, и мы помчались с ним обратно к сарайчику, чтобы успеть посмотреть на гнездо, пока гага на него не села.
Подбежали и ахнули: дверь в сарайчик распахнута. Значит, впопыхах я оставил ее открытой. «Все пропало! Вог тебе и гагачата!»
Коля старался меня утешить:
— Ничего, не огорчайтесь, поймаем другую…
При этих словах он взглянул в угол, да так и не договорил: гага преспокойно сидела под ветками на своем гнезде. Она смотрела в раскрытую дверь, за которой виднелся освещенный солнцем морской простор, она видела его и не двигалась с места.
Мы осторожно отошли. Коля хотел запереть дверь на задвижку.
— А может, и запирать не стоит? — заметил я.
— А ну-ка улетит, — сказал Коля, — или кто-нибудь к ней заберется? Запереть-то надежнее.
Мы закрыли дверь и ушли.
— Удивительная вещь — материнство… — в раздумье проговорил Коля. — Вы знаете, какой раз был случай на Семи островах? Нашли мы тоже гагу на гнезде, да заметили ее, когда чуть йогой не наступили. А она и не летит. Посмотрели, не мертвая ли. Только дотронулись, она цап за палец! Шипит, клюв раскрывает, а сама ни с места. Может, больная, думаем, какая? Взяли ее в руки, осмотрели — ничего не заметно. Только отпустили, она бегом к гнезду и опять уселась. Вот ведь, и людей не боится!
И мне тоже вспомнился одни интересный случай. Как-то в начале лета пошел я в лес со своим Джеком. Вдруг мой пес стал возле куста на стойку. Я скомандовал: «Вперед!» Джек бросился в кусты, но оттуда никто не вылетел, а только послышался какой-то странный писк. «Что такое?» Я полез в кусты и вижу: стоит Джек возле кучки прошлогодних листьев и нюхает что-то, а вокруг него бегает, пищит и норовит укусить его за морду большой старый еж. Признаться, я глазам своим не поверил: первый раз в жизни видел, чтобы еж на собаку нападал да еще кричал при этом. Я заглянул в развороченные листья и сразу все понял: там копошились три крохотных новорожденных ежонка. Это мать-ежиха защищала своих детей…
Я оставил Колю и отправился бродить по берегу, думая о том, как разнообразно проявляется в природе забота о потомстве.
Вон белые чайки хлопочут на дальних отмелях. Там среди песка и гальки у них устроены гнезда, и в каждом гнезде положено по три пестрых яйца. Три — четыре недели подряд, и днем и ночью и в дождь и в ветер, эти птицы упорно сидят на гнездах, высиживая птенцов. А потом начинается еще более трудная и хлопотливая пора — выкармливание детворы. И так год за годом, век за веком.
Миллионы лет потребовались на то, чтобы у животных выработались эти изумительные инстинкты. А каковы они были у какого-нибудь прародителя современных птиц? И во что они превратятся еще через миллионы лет?…
Вдруг кто-то хлопнул меня по плечу. Я даже вздрогнул от неожиданности, обернулся.
Передо мной с лопатой на плече стоял Иван Галактионович.
— Ты что, Лексеич, пригорюнился?
— Да ничего. Вот смотрю и думаю, что здесь будет через миллион лет.
— Через миллион-то? Эк, куда хватил! — удивился Иван Галактионович. Он немного подумал и уверенно ответил: — Да что, милок, будет? Все то же, что и теперь: морс, да берег, да чайки… А ты чего об этом тревожишься?
— Я не тревожусь, а так, интересно бы знать.
— Конечно, интересно, — согласился Иван Галактионович. — Только ведь, пожалуй, сколько ни думай, не угадаешь. А ты лучше идем-ка со мной червя копать. А то вот о таких делах беспокоишься, а червя вырыть никак не можешь. Только лопатой шебуршишь.
— Это верно, — согласился я, и мы отправились на отмель.
Однажды утром после чая мы с Николаем решили поехать на соседний остров, как следует его облазить и провести учет гагачьих гнезд.
Усевшись в бот, отгребли от берега и поставили парус.
Свежий морской ветер ударил в холст, надул его, и бот, покачиваясь, легко побежал по волнам.
— Вот теперь и грести не надо! — весело сказал Коля, вынимая кисет, трубку и закуривая. — Ну что, Георгии Алексеевич, не жалеете, что к нам сюда приехали?
— Что вы! Конечно, не жалею.