Георгий Скребицкий – Наши заповедники (страница 22)
Мы записывали в полевую книжку каждое найденное гнездо и возле каждого из них втыкали колышек с номером. Гнездо взято на учет. Теперь мы должны следить, как пойдет насиживание, когда выведутся птенцы. Ведь острова заповедника — это наше птичье хозяйство.
Конечно, самой ценной птицей в нем была гага. Мы всячески оберегали ее и боролись с врагами гаг — воронами и большими чайками: разоряли их гнезда, а где возможно, стреляли этих птиц.
В тех местах, где острова были слишком голыми и гага не могла найти для своего гнезда подходящего укрытия, мы устраивали из камней небольшие ниши. В некоторых из них уже поселились гаги, очевидно, с повторной кладкой яиц.
К этим гагам мы невольно чувствовали особенную симпатию и даже благодарность за то, что они оценили наши труды. Это уже были «наши» гаги.
— А, пожалуй, года через два — три все отмели будут в таких «домиках», — сказал однажды Николай. — Представьте, на каждой отмели целый гагачий городок!
— Только нужно побольше домов им настроить, — поддержал его Иван Галактионович.
И мы ç еще большим рвением принялись за постройку новых гагачьих жилищ.
Однажды на самом берегу я наткнулся на странное сооружение из обломков гранитных плит, вроде небольшой крепости, даже окошечки-бойницы были устроены, некоторые из них почему-то у самой земли. Все окошечки были обращены в сторону моря.
— Что это за строение? — спросил я у подошедшего Ивана Галактионовича.
— А это скрадок раньше был.
— Какой скрадок?
— Чтобы гагу бить. До революции, когда еще заповедника здесь не было, охотники в таких скрадках в караулили. Ох, и много же гаги раньше тут было, тучи целые!
— А куда же она потом девалась?
— Как — куда? Выбили, да и поразогнали всю. Как понаедут охотники — и палят, и яйца собирают, и прямо с собаками на гнездах гагу ловят… Чуть не извели совсем. Теперь она опять разводиться стала.
Я подошел ближе, чтобы осмотреть охотничий скрадок.
Внутри него на земле что-то пестрело. Да ведь это же гага на гнезде! Вот так картина: заброшенный охотничий скрадок — и прямо в нем гагачье гнездо! Раньше из-за этих камней постоянно гремели выстрелы, птицы и близко опасались подлетать к ним. А теперь скоро здесь выведутся пушистые шустрые гагачата, вылезут из гнезда и побегут вслед за матерью через старые бойницы, как через ворота, на волю, к широкому морскому заливу.
Как-то вечером я сидел дома и писал.
— Лексеич, едем со мной рыбу ловить! — окликнул меня Иван Галактионович, проходя мимо окна с лопатой и банкой для червей.
Я накинул куртку и вышел. Мы отправились за червями.
— Постой, Иван Галактионович: где ж мы их рыть-то будем? — удивился я, когда увидел, что мой спутник идет по отмели прямо к морю.
— А вот здесь и пороем.
Был час отлива. Мы пошли по обнажившемуся дну.
— Тут надо копать, — указал мне Иван Галактионович на кучки взрытого песка. — Это морской червь, такой нам и нужен.
Иван Галактионович копнул лопатой раз, другой и вместе с песком и галькой выковырнул огромного червя. Я положил его в банку. Иван Галактионович выкопал второго, третьего…
— Ну-ка, дай я покопаю, — попросил я лопату.
— Копай, копай, а я покурю пока.
Я нашел свежую кучку песка и попробовал копнуть. Э, да это совсем не так просто! Лопата упиралась в гальку и никак не входила. Насилу я ее воткнул и выкинул большой ком песка. Но червя там не оказалось. Я продолжал рыть, выкопал целую яму — и все без результата.
Иван Галактионович, лукаво улыбаясь, покуривал и следил за моей работой.
— Ну, будет здесь, рой в другом месте, а то все дно насквозь пророешь, — добродушно пошутил он.
Я принялся копать возле следующей кучки песка. Опять сначала никак не мог воткнуть лопату, и опять ничего не выкопал.
— Куда ж они деваются? — удивился я.
Иван Галактионович докурил, сплюнул, взял у меня лопату:
— Гляди, учись.
Он копнул раз, два и сразу выбросил большого червяка.
— Вот как у нас! — подмигнул он и деловито добавил: — Ты лопатой гальку не толки, а поддевай ее — враз и выроешь. А то, пока ты шебуршишь по гальке-то, он учует — и наутек. В песке-то он ходкий, даром что без ног.
Я опять хотел взять лопату и попробовать, но Иван Галактионович не дал:
— После, на свободе, займись, а теперь за рыбой ехать надо.
Он накопал целую банку морских червей, и мы отправились к боту. Привязали на веревку большой камень, взяли его с собой и отплыли метров сто от берега.
— Вываливай, — скомандовал Иван Галактионович.
Я осторожно опустил за борт тяжелый камень. Он пошел на дно, увлекая за собой веревку. Другой ее конец мы привязали к боту, и он закачался на одном месте.
— Вот теперь мы на якоре, — сказал Иван Галактионович.
Он достал из-под сиденья два мотка бечевы, аккуратно намотанной на дощечки. Один моток передал мне. На конце бечевы вместо грузила была привязана небольшая гирька, а сбоку на поводке — огромный крючок. Мы насадили куски червей и опустили свои нехитрые снасти в воду. Конец веревки я держал в руке, ожидая, когда клюнет рыба.
Не прошло и минуты, как кто-то со дна дернул за веревку. Я подсек и, замирая от волнения, стал выбирать снасть. Вот из глубины показалось что-то темное — значит, попалась, не ушла. Я вытащил из воды добычу. На крючке прыгала и билась небольшая, на редкость безобразная рыба с огромной, усаженной шипами головой. По бокам рыбы, как крылья бабочки, топорщились два широких пестрых плавника. Небольшое тело ее было покрыто светлыми пятнышками. Я сразу узнал, что это бычок.
«Ну, для начала недурно», — подумал я, снимая с крючка рыбу и бросая ее на дно лодки. Почти сейчас же я поймал второго, третьего бычка. Потом я вытащил небольшую, величиной с ладонь, камбалу. Я с любопытством рассматривал эту замечательную, круглую и плоскую, как лепешка, рыбу. Верхняя, темная сторона ее очень подходит под цвет бурых подводных камней. Здесь помещаются оба глаза. Нижняя сторона рыбы почти белая. Рот у камбалы маленький и кривой. Вот уж страшилище!
Я бросил на дно лодки и эту добычу и не без тайного торжества взглянул на Ивана Галактионовича, который с мрачным видом сидел на другом конце лодки и не поймал еще ни одной рыбы. Я чувствовал свое явное превосходство в рыболовном искусстве.
Иван Галактионович мельком взглянул на меня и проговорил:
— Неправильно снасть держишь. Ты ее на дно кладешь, а надо, как стукнет груз, малость приподнять и держать на весу, а то так никогда ничего не поймаешь.
— Как не поймаю? Да я уж четыре штуки поймал!
Иван Галактионович презрительно усмехнулся:
— Да разве это рыба?
— А что же?
— Так, лабуда. Она по дну ползает, вот и цепляется. Ты повыше снасть подымай, — еще раз сказал он. — Держи на весу, а то насадку только зря тратишь.
Вся моя рыбацкая гордость мигом слетела. Выходит, мой улов даже не стоит тех червей, которые я на него трачу. Я был задет за живое.
Вскоре Иван Галактионович подсек и стал быстро выбирать снасть. Мне очень хотелось, чтобы и он вытащил такую же «лабуду», — вот тогда узнает, как других учить! Но в этот миг Иван Галактионович выбросил в лодку довольно крупную рыбу.
— Почин есть! — весело сказал он, этим как бы еще раз подчеркивая, что моя рыба в счет не идет. — Теперь, значит, стайка подошла, будет брать. Треска всегда стаями ходит.
И действительно, мы начали таскать рыбу за рыбой. Глядя на этих крупных, мясистых рыб, лежащих в боте рядом с моими нелепыми уродцами, я должен был поневоле согласиться, что, с точки зрения настоящего рыбака, на них и в самом-то деле червей тратить не стоило.
Но я все-таки не сдавался и спросил:
— А разве у вас бычков не едят? У нас в Москве их, маринованных, в банках продают.
Иван Галактионович удивленно взглянул на меня:
— Да что ж ты в них есть-то будешь? Голову или хвост? Мяса-то, почитай, никакого пет.
— А камбалу?
— Камбалу мы едим, только не такую мелюзгу, — он презрительно кивнул головой на мою добычу. — Камбала должна быть во какая, с блюдо хорошее, — это камбала! Мы ее острогой колем. Знаешь, что такое острога? Шест, а на конце вроде как вилы с зазубринами. Вот едешь по отмели и глядишь. Она, как блин, на дне лежит. Сама под цвет дна, сразу и не приметишь, а как приметил, нацелишься острогой, цоп — и в лодку.
Пришлось еще раз признать, что и камбала моя за рыбу тоже в счет не пойдет.
Треска брать перестала — очевидно, стайка отошла. Но мы продолжали сидеть тихо в ожидании, когда подойдет новая.