Георгий Скребицкий – Наши заповедники (страница 21)
Из трещин порой выползали солидные жуки-дровосеки. Они медленно ползали по стенам, поводя огромными усищами, как бы недоумевая, куда они попали.
Дом был разгорожен дощатыми перегородками на три помещения. В первом у окна стояли большой свежевыструганный стол и кровать. Это мое пристанище. Рядом за перегородкой поместилась Ирина. В третьей комнате — Наташа с Николаем. Рая устроилась отдельно, в инкубатории. Она заявила, что это ее гнездо; наседка не может его оставить, пока не выведутся дети. А их у Рая было больше двухсот штук. Можно с уверенностью сказать, что пи у одной наседки в мире еще не было такого многочисленного потомства.
Мы жили настоящей коммуной: вместе работали и вместе вели наше несложное хозяйство. Горожанам, живущим в огромных каменных домах с водопроводом, электричеством и газом, неизвестны труды, невзгоды и радости такой привольной жизни.
По утрам, пока паши хозяйки еще не встали, мы с Колей отправлялись к морю мыться. Это совсем не так просто, как отвернуть кран умывальника иля налить в таз воды. Прежде всего мы разыскивали среди огромных прибрежных камней тихий заливчик, в котором в этот день не было волны и вода сверху немного нагрелась солнцем; мы быстро раздевались и клали одежду на согретые камни. Наступал самый решительный момент: ухитриться войти в ледяную воду так, чтобы не взбаламутить ее верхний, теплый слой. Мы забирались по колено. Ноги нестерпимо ломило. Зато как чудесно мыться, осторожно зачерпывая в ладони чуть подогретую солнцем воду! Вымылись. Теперь — раз, два, три! — мы разом окунались в «ледяной кипяток» и, как ошпаренные, выскакивали на берег. После такой ванны на солнышке казалось очень тепло. Но греться было некогда, приходилось скорее одеваться и браться за дела.
Иван Галактионович притаскивал целую корзину только что наловленной трески. Хозяйки начинали ее чистить, а на пашей обязанности лежали колка дров и разведение костра. Колоть дрова — совсем не легкое дело, если перед тобой чурбачок толщиной в полметра. Сперва нужно изучить его анатомию, рассмотреть, как в нем расположены сучки, чтобы колоть вдоль, а не поперек их. Правильно наметить удар — это уже полдела. Сам удар должен быть коротким и точным, как выстрел. В этом искусстве мы ежедневно соревновались с Николаем. Часто попадались кряжистые «старички», которые никак не хотели сдаваться. На их желтом срезе — «на лысине», как мы называли в шутку, — ясно виднелись годичные кольца древесины. По этим кольцам легко можно было сосчитать, что такой «дедушка» прожил уже не одну сотню лет.
Мы с Колей выбивались из сил: колун отскакивал от векового дерева, как от железа. Частенько в эти трудные минуты появлялся Иван Галактионович. Он покуривал, хитро прищурившись, смотрел на нашу работу, потом не выдерживал:
— А ну-ка, дай сюда, я разок!..
Он брал колун, нацеливался, как ястреб на цыпленка, потом вдруг подскакивал и с каким-то выдохом — «хэх!» — обрушивался на полено. Раздавался сухой, короткий удар, и, полуметровый кругляк разламывался пополам, открывая, как чудовище свою пасть, розоватую влажную сердцевину.
Дрова наколоты. Мы сносили их на скалистый берег, к дому. Там у нас был устроен очаг из серых гранитных глыб. Наверно, такие же очаги делали первобытные люди. Возле очага две очередные «стряпухи» чистили свежую треску.
Огонь разведен. Оставалось последнее дело — принести воду. Конечно, морская вода для питья не годится, она горько-соленая, зато озеро с пресной водой рядом, до него каких-нибудь сто — двести метров. Кажется, чего проще — сходил и принес воду, но на самом деле это было не так просто.
С пустыми ведрами идти одно удовольствие: идешь леском по извилистой, глубоко протоптанной во мху тропинке. Вот и озеро. Оно всегда тихое, укрыто со всех сторон вековым лесом. Столетние ели склонились к самой воде. Заберешься по шатким мосткам подальше от берега и зачерпнешь в ведра чистую, холодную, как лед, воду. Но тут-то и начиналось самое сложное, Тропинка больше чем на полметра утопает во мху, ведра все время приходится держать на полусогнутых руках, а главное, на каждом шагу во мху скрываются камин. Или споткнешься, или ведром зацепишь — и все труды пропали даром. Вода разольется, да к тому же и окатит тебя. Иной раз такое несчастье случалось у самого дома.
Жена Ивана Галактионовича, правда, показала нам очень простой способ избавиться от мучений — носить ведра на коромысле, но к этому искусству ни я, ни Николай оказались совсем неспособны.
Наконец все утренние труды по хозяйству закончены и мы рассаживаемся на берегу вокруг очага.
Весело потрескивает еловое смолье, откуда-то тянет ветерок, примешивая к дымку костра запах леса и моря. Треска на огромной сковороде шипит н жарится в собственном соку.
Треску, соленую, копченую и вяленую, в огромном количестве развозят по всему свету. Она считается одной из дешевых и невкусных рыб. Но только что пойманная, совсем свежая треска, как говорят, «с морской подливкой», да еще поджаренная на костре тут же, на берегу моря, ни с чем не сравнима.
После завтрака каждый из нас наливает себе из закопченного на костре чайника по кружке крепкого чаю. В нем обычно плавают обугленные веточки от костра. Может, именно от них-то этот чай и кажется особенно вкусным.
Хорошо в ранний утренний час сидеть на берегу моря, глядеть в прозрачную голубую даль, слушать ленивый шорох волны…
Но вот кто-нибудь смотрит на карманные часы и говорит:
— Ого, товарищи, уже шесть часов! В Москве сейчас отходит первый поезд метро, пора и нам за работу.
С утра мы принимались за дела. Рая направлялась в свое «гнездо» — в инкубаторий. Ей приходилось наблюдать за тем, чтобы в инкубаторе держалась нужная температура и влажность. Время от времени Рая вынимала из инкубатора на пробу несколько яиц и просматривала на свет, как в них идет развитие зародыша. Для этого она привезла из Ленинграда особый приборчик с электрическими лампочками и батарейками.
Я тоже как-то вместе с нею просматривал яйца. Они уже не были прозрачны. Больше половины яйца занимал зародыш. Когда он начинал шевелиться в яйцо, мы радовались: «Зародыш жив!»
Но лабораторной работой я мало интересовался — меня тянуло в лес, к морю, к диким, свободным птицам. Мне хотелось наблюдать нравы и повадки птиц именно там, где они зародились и развивались в течение миллионов лет.
Я шел на берег моря и обычно встречал Наташу. С сачком и ведерком она возилась на отмели. Часто Наташа проводила здесь целые дни, изучая жизнь рачков и моллюсков.
Ирину я почти не видел. Она появлялась у нас на несколько часов, забирала провизию, садилась в лодку и уплывала на соседние острова. Там она обследовала растительность и собирала гербарий.
Николаи, Иван Галактионович и я образовали «мужской союз»: вместе хозяйничали, кололи дрова, носили воду и вместе вели работу по изучению жизни и повадок разных птиц. Мы лазили по скалам, бродили по лесу, по отмелям, отыскивая птичьи гнезда, изучали пернатое население наших островов: в каких условиях кто из птиц гнездится, сколько откладывает яиц и как высиживает.
Когда мы подплывали к пологим песчаным островам, с них срывались сотни птиц и с писком и криком неслись нам навстречу. Птицы кружили над головами, образуя в воздухе живой, трепещущий смерч.
Мы разыскивали гнезда чаек, крачек и куликов. Собственно говоря, их и гнездами назвать нельзя. Одни из них представляли собой несколько небрежно свитых стебельков засохшей травы, а другие — просто углубления в прибрежном песке или гальке, и в них три — четыре пестреньких яйца, совсем как окружающие камешки.
Нередко на открытом берегу моря мы находили и гнезда гаг.
— Глянь-ка, как ловко устроила, и не разглядишь! — обычно говорил Иван Галактионович.
На земле темнела кучка дымчато-серого пуха — гнездо гаги.
Значит, сама гага улетела кормиться на море. Она теперь ныряет где-нибудь в тихом заливчике, обирая своим мощным клювом моллюсков с подводных камней.
О яйцах гага может не беспокоиться: они лежат в полной безопасности, укрытые от холода и от глаз врага ее замечательным пухом.
Интересно, что, укрыв пухом яйца, гага обычно сразу не слетает с гнезда. Она сперва осторожно крадется меж кустов и камней подальше от гнезда; отойдет метров на пятнадцать — двадцать и только тогда взлетает и летит на море. Бросится чайка или ворона к тому месту, откуда вылетела гага, а гнезда там вовсе и нет. Поди-ка отыщи его!
Удивительно тонко выработались инстинкты и повадки птиц в вековой борьбе за существование. Чайки, например, или крачки при приближении опасности никогда не остаются на гнездах; они носятся в воздухе, яростно нападая на врага и стараясь прогнать его. Если бы эти птицы остались на гнездах, они сразу бы выдали их местоположение своим белым, приметным оперением. Яйца чаек, куликов и крачек спасает от глаз врага покровительственная окраска. А вот у гаги яйца светлые, их легко было бы заметить. Зато сама гага, сидящая на гнезде, почти незаметна. Увидев врага, гага до последней возможности не слетает с гнезда.
Кажется, какая сообразительность, какое разумное использование окружающей обстановки! На самом же деле это не разум, а только инстинкт. Птицы вовсе и не понимают целесообразности своих повадок. Мы не раз ставили опыты, заменяя в птичьих гнездах яйца округлыми камешками и даже картофелинами, — птицы так же усердно насиживали их и яростно защищали от врагов.