Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 66)

Урусов подробно рассказал о неудаче «славянской миссии русских общественных деятелей». Впечатления его были убийственны: ни одно славянское государство не могло и не желало принять участие в борьбе с большевиками. Фактически поляки эту борьбу вели, но с совершенно иными целями, и делегацию русских общественных деятелей просто не пустили в Польшу. Договориться с ними было необходимо, но путём непосредственного соглашения генеральных штабов обоих командований — польского и Добровольческой армии.

Урусов уже был совсем не тот, каким я его знал в 1917 г., его пыл в борьбе с большевиками остыл не потому, что он считал, что борьбу надо прекратить, но потому, что, как он с полной откровенностью мне сказал, все наши «белые верхи» никуда не годны — надо найти новых людей, которые могли бы взять эту борьбу в свои руки. Каялся он также и в том, что совершил огромную ошибку: осенью 1917 г. при начале саботажного движения, вместо того чтобы самим чиновникам в лице Союза союзов захватить власть в свои руки, мы стояли за Временное правительство. Надо было, по его мнению, нам самим перейти на путь революционной борьбы, создав «комитет общественного спасения», а не заявлять о лояльности переставшему существовать Временному правительству.

Думаю, однако, что камер-юнкеру Урусову трудно было в несколько недель переродиться в Робеспьера, и его «революционность» была лишь проявлением его темперамента. Теоретически можно было сколько угодно говорить о захвате власти царскими чиновниками после падения Временного правительства и об их соединении с царскими же офицерами на фронте. Время было упущено — все бюрократические путчи и военно-дворцовые перевороты могли иметь место лишь до Февральской революции; позже даже корниловское движение, хотя и возглавленное верховным главнокомандующим, уже не могло победить. А что могли сделать петербургские чиновники, кроме саботажа? Любопытно, что в своих саботажных действиях Урусов нисколько не раскаивался ни тогда, в Константинополе, ни после. Он лишь считал, что нам надо было взять всё антибольшевистское движение в свои руки и не допускать к борьбе с большевиками наших старых бюрократов. Говоря, в частности, о нашем дипломатическом ведомстве, Урусов беспощадно критиковал как Сазонова и Нератова, так и других высших чинов министерства. Эта критика была безусловно справедлива, так как, конечно, борьба с большевиками не могла вестись под руководством тех самых старых бюрократов, которые довели монархию до Февральской революции. Звучали уже у Урусова и пессимистические ноты, он говорил, что ближайшие год-два покажут — быть может, и вся Европа капитулирует перед большевизмом. Этот пессимизм тогда был характерен для многих русских участников белого движения, которым казалось, что с провалом русской антибольшевистской борьбы весь мир неминуемо подпадёт под власть III Интернационала.

Борьба с большевизмом приобретала мистический характер, и, рисуя будущее, Урусов впадал в апокалипсический тон. Это было любопытно слышать из его уст, так как он сам в Петрограде в 1917 г. склонен был преуменьшать значение большевиков и большевизма. О народных массах в России Урусов говорил, что их просто надо «скинуть со счетов», народа будто бы «в России нет, и он никакой роли в борьбе с большевиками играть не может». Это было весьма распространённое убеждение и у людей, занимавших самые крупные посты в белом движении. Многолетняя привычка не считаться с народными массами и их своеобразной психологией приводила к полному отрицанию значения народа, и это во время гражданской войны, когда успех зависел не столько от удачной операции, сколько от умения выдвинуть популярные и понятные всем лозунги!

К нашей американской делегации Урусов отнёсся положительно, но считал её запоздавшей. Я подробно объяснил ему, как и почему произошло запоздание. Мы с Урусовым условились встретиться в Париже, куда он ехал через Югославию сухопутным путём, а я морским. По всему было видно, что Урусов не в фаворе у начальства и его антибольшевистская энергия не получает в нашем дипломатическом ведомстве высокой оценки, наоборот, его «самочинные действия» вызвали к нему немилость. Даже в чисто внешнем, материальном, отношении положение Урусова было не блестяще.

Настоящую информацию о международно-политическом положении я получил в Константинополе лишь от моего дяди Н.В. Чарыкова, нашего бывшего посла, который после падения В.Д. Набокова и С.С. Крыма в 1919 г. окончательно переселился туда из Севастополя. Не занимая ни в деникинскую, ни во врангелевскую эпоху никакого служебного поста, Чарыков, однако, как бывший посол имел большой вес и в местных турецких кругах, и у союзников. Он состоял в правлении одного из русских банков и жил в окрестностях Константинополя (Бебек). Дипломат старой школы, он следил за политикой и в то же время поддерживал светские знакомства среди иностранцев, что давало ему гораздо больше реального влияния, чем официальным представителям деникинского или врангелевского правительств.

Через Чарыкова можно было неизмеримо больше сделать, чем, например, через Якимова, хотя тот и пребывал в здании русского посольства. Чарыков участвовал и в жизни русского общества. Так, например, он был председателем местного русского благотворительного кружка, который занимался не только благотворительностью, но и общественной деятельностью. Сами союзники обращались к помощи Чарыкова, прекрасно знакомого с местными условиями; они, в свою очередь, приглашали его на свои торжества в миссиях, тогда как от приглашения, например, деникинских представителей воздерживались. Серафимов, бывший до Щербатского представителем Деникина, был в своё время атташе при Чарыкове и, само собой разумеется, обращался к нему по служебным делам в то смутное время, когда дипломатический успех определялся с русской стороны гораздо больше личными отношениями старых дипломатов, чем официальным положением в составе деникинского или врангелевского правительств.

Когда я пришёл к Чарыкову, в наше консульство как раз явились русские, потерпевшие крушение в бурю, о которой я упоминал, и он хлопотал о помощи им через благотворительный кружок и местных турок. Я имел возможность несколько раз увидеться с ним и получить от него нужную мне информацию о положении в Константинополе, а кстати, и полную картину того, что являло собой в то время наше дипломатическое представительство. О Серафимове Чарыков отзывался с похвалой, говоря, что он не мог добиться многого, но всё-таки старался это делать. О Щербатском он дал самый резкий отзыв, а о Якимове сказал, что он хороший консул, но не имеет никакого представления о дипломатии, его влияние в местной политике равняется нулю и сам Якимов с нетерпением ждёт, когда его освободят от тягостной для него роли поверенного в делах.

Что касается общего положения в Константинополе, то Чарыков высказал сомнение в возможности лишить турок этой евразиатской столицы, говорил о противоречии взглядов Англии и Франции на турецкий вопрос и предсказывал самые неожиданные сюрпризы при дележе Оттоманской империи. В частности, он предупреждал, что нельзя преуменьшать значение турецкого национализма, который далеко не побеждён, тогда как союзники не имеют возможности после такой мировой войны, какая была, снова бросить достаточное количество войск в Малую Азию; следовало также принимать во внимание англо-французские противоречия по малоазиатским делам.

Во время путешествия на французском транспорте мне самому пришлось наблюдать и ещё одно чрезвычайно характерное явление: мало сказать, что офицеры и солдаты с нетерпением возвращались на родину, удержать их не было никакой возможности. Французское правительство, вопреки собственным интересам, должно было производить массовую отправку войск во Францию под прямой угрозой военного бунта. Это было похоже не на транспортировку, а на эвакуацию. Данное обстоятельство объясняет последующие компромиссы союзников в отношении турок, которые, с одной стороны, совсем не были так обессилены и разбиты, а с другой — географически были настолько удалены от Европы, что их пришлось предоставить самим себе. Вместе с тем такое «возвращенческое» настроение французских солдат объясняет post factum также и катастрофу Франше д’Эспере в Одессе: причиной была не только искусная большевистская пропаганда, сколько просто желание во что бы то ни стало вернуться на родину, после того как миновала смертельная опасность, исходящая от германских войск.

Нужно всё же сказать, что, как ни низко ценилось дипломатическое представительство Деникина в Константинополе, мой дипломатический паспорт и права, с ним связанные, тем не менее уважались. Мой багаж не подлежал таможенному досмотру, и по предъявлении мною паспорта таможенный чиновник пропустил его, не покушаясь на досмотр.

Наш переезд из Константинополя в Марсель в обход Греции произошёл без инцидентов, если не считать заранее назначенной имитации кораблекрушения, ввиду того что Средиземное море было несвободно от плавучих мин, которыми пользовались во время мировой войны. В указанный час мы все были собраны на палубе в определённых местах, назначенных каждому, со своими спасательными поясами и пробковыми нагрудниками. Само собой разумеется, кроме веселья, это ничего не вызвало, но мера, конечно, была разумная и своевременная, так как при массовой перевозке войск можно было предполагать и злую волю со стороны побеждённых народов, в особенности на Ближнем Востоке, где находилось много и тайных германских агентов, и военных, переодетых в штатское, и на их лояльность трудно было полагаться.