Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 65)

Надо к тому же сказать, что Щербатский, биографию которого я излагал в предшествовавших записках, не только не оправдал оказанного ему деникинским главным командованием доверия в деле налаживания правильной дипломатической связи с союзниками в столь важном пункте, как Константинополь, географически совсем близко расположенном к Добровольческой армии, но своим отъездом ещё ухудшил положение по сравнению с прежним. Дело в том, что до Щербатского в Константинополе был, как я писал, Серафимов, до войны 3-й секретарь нашего константинопольского посольства. Ему удалось благодаря покладистому и приветливому характеру занять известное положение, хотя, конечно, скромное. Щербатский хотел поставить всё en grand на довоенную ногу, поехав с титулом посланника и полномочного министра, а не как Серафимов — в положении поверенного в делах. Но, во-первых, при указанной только что невозможности вступить в непосредственные сношения с турецкими властями титул Щербатского больше был самообольщением, чем носил реальный характер. Посланник при ком? Это оказалось невыясненным. Во-вторых, Щербатский немедленно уехал из Константинополя и свои дипломатические таланты развёртывал в Париже и в длинных путешествиях, имевших целью, по-видимому, только получение всякого рода суточных, прогонных и командировочных, хотя «командировал» он сам себя.

Что же касается Якимова, которого я впоследствии близко узнал, то он был консулом и никаких дипломатических должностей ранее не занимал. До какой степени у Якимова не было политического чутья, видно по тому обстоятельству, что когда, уже после моего отъезда, союзники произвели оккупацию Константинополя, меру весьма важного международно-политического характера, он забыл донести об этом в Париж. Когда же секретарь посольства князь Гагарин ему об этом напомнил, Якимов ответил: «К чему доносить — всё равно из газет узнают». И так было во всём.

Во время моего приезда в феврале 1920 г. он говорил со мной о разных мелких делах консульского характера, которые для меня как курьера, везущего в Париж переписку общего политического свойства, явно значения не имели. Я просил его обрисовать мне для Парижа международно-политическую обстановку в Турции, но он решительно отказался это сделать, сказав, что обстановка меняется настолько быстро, что, когда я приеду в Париж, моё сообщение устареет. Я заметил, что прошу его сообщить мне не общеизвестные факты и события, которые, конечно, быстро меняются, а лишь результаты наблюдений длительного характера, имеющие практическое значение для нас, русских, ведущих борьбу с большевиками в расчёте на ту или иную помощь союзников, но Якимов опять-таки увильнул. Он обещал написать подробное донесение в Париж о местном политическом положении, но так как это требовало времени и обдумывания, то предпочитал послать его в Париж не со мной, а со следующей оказией.

Это обширное донесение, о котором я не мог не упомянуть в Париже, так никогда и не было написано. Не удивительно, что в Париже были страшно сердиты, и, действительно, гнев был понятен: и без того условия борьбы с большевиками были тяжёлые, а здесь отсутствовала даже элементарная информация о положении таких центров, как Константинополь.

Мне не хотелось, однако, ехать в Париж с пустыми руками, и я обратился к другим источникам осведомления, прежде всего к нашим секретарям посольства Крупенскому и Гагарину, которые дали мне неизмеримо больше, чем их начальник Якимов. До какой степени беспомощным был Якимов на своём посту, видно и из того, что он не смог оказать никакой помощи при отправлении меня во Францию морским путём. А между тем уехать было тогда не так просто, пассажирское сообщение было и плохо налажено, и нерегулярно, зато всякого рода военные транспорты отправлялись часто, главным образом во Францию. Если бы у Якимова были мало-мальски приличные отношения с союзными властями, ему ничего не стоило бы попросить их оказать мне, дипломатическому курьеру Деникина, путешествовавшему с дипломатическим паспортом, такую пустячную услугу, как разрешение ехать на военном транспорте. Якимов не смог этого сделать, уверяя меня, что это абсолютно невозможно.

Тогда мы вместе с Дембно-Чайковским, который тоже спешил во Францию и не хотел зря задерживаться в Константинополе, прибегли к тому магическому средству, которым по праву прославился турецкий государственный строй, а именно к бакшишу, вернее, к ряду бакшишей. Мы заплатили в общей сложности лишнюю тысячу франков одной морской пароходной компании, служащий которой при нас бесцеремонно позвонил по телефону французскому офицеру, заведовавшему одним из военных транспортов, с обещанием 500 франков за наше устройство. Когда мы с Чайковским явились на военный транспорт, то, назвав себя, были встречены очень любезно и нам отвели места в офицерском отделении, где мы оказались в компании молодых французских офицеров. Наши койки ничем не отличались от других офицерских коек, и мы обедали за общим столом. Правда, кроме нас было несколько штатских, но они помещались в отдельных каютах и имели то или иное отношение если не к союзным властям, то к союзникам; мы же ехали явной контрабандой, и всё благодаря всемогущему бакшишу.

Нельзя не отметить один любопытный факт. Как я упоминал в конце предыдущих записок, с нами на пароход в Новороссийске сел генерал Лебедев, отправлявшийся с особой миссией от Генерального штаба Деникина к Колчаку. С ним ехало несколько военных. Хотя к нашему приезду в Константинополь о расстреле Колчака не было известно, генерал Лебедев поступил со своей миссией чрезвычайно странно. Поскольку в Варне я пересел на другой пароход, а Лебедев продолжал ехать на прежнем, то я увиделся с ним в Константинополе через несколько дней по приезде туда. Он сказал, что уезжает в Порт-Саид, а об остальных членах своей миссии промолчал, и я его не расспрашивал, так как, естественно, предполагал, что миссия едет по-прежнему в полном составе. Каково же было моё удивление, когда я потом встретил одного из членов лебедевской миссии, полковника Генерального штаба, и от него узнал, что Лебедев немедленно по приезде в Константинополь распустил всю миссию, выплатил им деньги за три месяца вперёд, а сам со всем собственным огромным имуществом и казёнными деньгами миссии решил ехать один «ввиду тревожного положения на Дальнем Востоке!»

Полковник, рассказавший мне это, был в бешенстве, он говорил, что Лебедева надо предать военному суду, был у Якимова, который, конечно, устранился, заявив, что это дело деникинского Генерального штаба, а его никоим образом не касается. Впоследствии я узнал, что Лебедев поехал в Египет, но что там с ним сталось, неизвестно. На Дальний Восток он, по моим сведениям, так и не попал. Акт Лебедева был, конечно, самоуправством, возможным лишь в обстановке полнейшего хаоса в военных и политических делах того времени в области заграничного представительства. Трудно предположить, чтобы Лебедев действительно получил какие-то частные сведения о судьбе Колчака. Скорее всего, он распустил миссию не по вдохновению в Константинополе, а всё заранее обдумал.

И действительно, кто мог реально помешать генералу Лебедеву в момент развала как у Колчака, так и у Деникина присвоить казённые деньги? Лебедев правильно рассчитал, что выдать трёхмесячное жалованье своим коллегам по миссии выгоднее, чем везти их на Дальний Восток, тогда как и сам он туда не собирался. Факт этот произвёл на меня самое гнетущее впечатление. Это было бесцеремонное казнокрадство среди бела дня. Якимов имел, по существу, право вмешаться, но, конечно, остаётся вопрос, смог ли бы он воспрепятствовать Лебедеву уехать одному, без остальных членов миссии. В то же время вмешательство Якимова вызвало бы скандал в союзнических кругах и никак не способствовало бы поднятию престижа русского представителя. Всё это было учтено Лебедевым, который, по словам полковника, заявил: «Я Якимова не боюсь, он штатский дипломат, а мои бумаги так написаны, что я могу требовать от союзных военных властей всяческой помощи».

Так как все представительства союзников тогда имели военный характер, то Якимову действительно трудно было остановить самоуправство Лебедева. Всё, что он мог сделать, — это сообщить о происшедшем в Париж и Новороссийск, но положение и там и здесь было таково, что лебедевским казусом едва ли заинтересовались бы — дело шло к краху, и «спасайся кто может» стало девизом далеко не одного генерала Деникина. Я, впрочем, не уверен, что Якимов кому-нибудь донёс об этом. Он боялся буквально всего до такой степени, что, вероятно, почёл за благо умолчать об этом крайне симптоматичном инциденте.

В Константинополе я встретил также князя Л.В. Урусова, нашего председателя Общества служащих Министерства иностранных дел, сыгравшего такую огромную роль в саботажном движении осенью 1917 г. Встретил я его впервые после того рождественского вечера 1917 г., когда мы оба уезжали из Петрограда после вторичного ареста Урусова большевиками по делу Союза союзов всех правительственных служащих Петрограда. Я уже писал о том, какую роль играл Урусов во время гражданской войны. Теперь, однако, мне было в высшей степени интересно услышать о его действиях из его собственных уст.