Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 67)
При нашем приезде в Марсель произошло весьма забавное недоразумение. Дело в том, что как раз в это время были сделаны первые робкие попытки со стороны французов и Советов войти в непосредственные отношения. Должны были приехать представители «советских кооператоров», конечно, не через Марсель, а из Англии.
Мы подъехали к Марселю уже к вечеру. При проверке паспортов я предъявил свой дипломатический паспорт, где я именуюсь членом делегации главного командования вооружённых сил юга России, а Дембно-Чайковский — паспорт правительственного чиновника финансового ведомства того же самого непонятного для французов правительства. Нечего и говорить, что в Марселе не имели никакого представления или, во всяком случае, весьма фантастическое о русской гражданской войне и положении дел на деникинском фронте, которое и для русских-то тогда было крайне неясно. Поэтому меня и Чайковского приняли ни больше ни меньше как за ожидаемых пресловутых «советских кооператоров».
Сюрприз был не из приятных, так как хотя мой багаж, например, не досматривали, но к нам двум (к Чайковскому и ко мне) приставили штатскую личность, о профессии которой нетрудно было догадаться. Эта штатская личность — молодой человек, блондин, весьма любезно вызвался найти нам отель, и мы по его рекомендации остановились в «Отель де Ноай». Должен сказать, что при паспортном осмотре я, конечно, постарался втолковать французским властям, что мы не только не большевики, но и злейшие их враги, однако, судя по любезным улыбкам, эти уверения на них не подействовали, и они приняли свои меры.
Дембно-Чайковский, жена которого жила вместе со всей семьёй Терещенко у того на даче в Каннах, пожелал, не останавливаясь в Марселе, сейчас же уехать на автомобиле в Канны, и тогда наш неизменный спутник, видимо, уверившись в том, что мы не те, за кого нас принимали, вынул свою визитную карточку, на которой было указано его звание инспектора сыскной полиции, и нашёл Чайковскому автомобиль в Канны. Мы расстались с Чайковским после 18 дней совместного пути — так долго нам пришлось добираться от Новороссийска до Марселя в те ненормальные переходные времена.
Но и тут мои дорожные приключения не кончились. Оказывается, во Франции в это время была железнодорожная забастовка, и из Марселя в Париж я не мог отправиться немедленно, как мне этого ни хотелось. Разочарованию моему не было границ. Я ожидал, что наконец после Константинополя с его далеко не блестящими условиями я попаду в европейскую страну, вышедшую победительницей из мировой войны, а здесь железнодорожная забастовка! Волей-неволей мне пришлось ещё три дня прожить в Марселе и затем с первым же поездом, который пошёл, кстати сказать, с «волонтёрами» вместо машинистов, отправиться в Париж. Зато я получил возможность обменяться телеграммами с Гронским, главой нашей американской делегации, и успокоился, узнав, что ещё застану делегацию в Париже.
Три дня, проведённые в Марселе, дали мне возможность осмотреть этот город и сравнить его с Константинополем, который находился в бедственном положении, страдал от отсутствия товаров и вообще имел вид далеко не праздничный. К тому же я мог сравнить Францию довоенную, которую хорошо знал, с Францией послевоенной. Сразу было видно, что страна ещё далеко не оправилась от войны. Кроме того, Марсель поражал обилием военных, возвращавшихся с Востока. Несмотря на это или, вернее, благодаря этому бросалась в глаза малочисленность мужского элемента в цветущем возрасте от 20 до 40 лет среди штатских.
Надо добавить, что за эти три дня в Марселе я вдоволь насмотрелся на демонстрации рабочих и железнодорожников по случаю «дороговизны жизни». Плакаты демонстрантов носили по сравнению с большевистскими умеренный характер, речь шла действительно главным образом о дороговизне жизни, но озлобление было большое. «Отель де Ноай» оказался самым фешенебельным отелем, но где бы я ни обедал и ни ужинал и как бы это далеко ни было от моего отеля, я неизменно находил там инспектора сыскной полиции, который сам себя разоблачил, показав мне свою визитную карточку, но всё же явно продолжал считать меня «советским кооператором», за коим надо было следить. До моего отъезда из Марселя я по иронии судьбы продолжал считаться там представителем советской России.
Наконец я сел в поезд и 29 февраля 1920 г. прибыл в Париж, выехав из Новороссийска 4 февраля. 25 дней пути, и это для дипломатического курьера, попавшего на военный транспорт, что значительно ускорило отъезд из Константинополя!
В Париже я, не медля ни секунды, отправился в тот самый отель недалеко от нашего посольства («Hotel des Saints Peres» на улице того же наименования), где жила наша американская делегация во главе с Гронским. Почти всех я застал в отеле. П.П. Гронский, П.Н. Савицкий, В.Н. Кривобок, С.И. Карцевский бросились ко мне с поцелуями, едва веря своим глазам, — ведь они оставили меня больного сыпным тифом в Новороссийске и были твёрдо уверены, что я там и умру. Все были на ты и так же обращались ко мне. Не было только С.П. Карасева — представителя военного ведомства, который, оказывается, поехал в Англию по служебным делам. Наше свидание было очень шумным, но коротким, так как все, кроме Савицкого, отправились в театр, куда у них уже были билеты.
Савицкий оставался со мной весь вечер и посвятил меня во всё происшедшее после нашей разлуки в Новороссийске. Американская делегация, которая по первоначальному плану должна была, достигнув Парижа, немедленно отправиться в Северную Америку, на самом деле уже второй месяц находилась в Париже, будучи официально остановлена С.Д. Сазоновым ввиду «неясности положения Деникина». Надо сказать, что хотя американская делегация уехала из Новороссийска в середине декабря 1919 г., она была вынуждена ехать не менее долго, чем я, так как пароход из Новороссийска, например, шёл не прямо в Константинополь, а объезжал всё кавказское Черноморское побережье.
Само собой разумеется, и в Константинополе были всяческие трудности с отъездом, как и у меня. Когда же наконец все эти препятствия были преодолены и делегация попала в Париж, то здесь её ожидало самое трудное препятствие, оказавшееся в буквальном смысле непреодолимым. Этим препятствием был Сазонов, решительно воспротивившийся дальнейшему путешествию делегации. Решение его объяснялось многими мотивами, из коих «неопределённое положение Деникина» было далеко не самым главным. Внутренним мотивом решения Сазонова об остановке делегации — я в этом убедился с абсолютной точностью — было нежелание приезда этой делегации со стороны Б.А. Бахметьева, нашего посла в САСШ, с которым Сазонов подружился во время Версальской конференции в 1919 г. Как мне рассказал Савицкий, а потом самым подробным образом объяснил глава делегации Гронский, вся затея с американской делегацией вместо одобрения и поддержки вызвала со стороны Парижа ожесточённое сопротивление.
В этот первый вечер в Париже после рассказа Савицкого мне было просто непонятно, каким образом такая очевидно важная мысль, как попытка искать поддержки Америки в борьбе с большевизмом в России, могла вызвать у парижских антибольшевиков оппозицию, да ещё в столь яростной форме. Только Сазонов как министр иностранных дел одновременно и Колчака, и Деникина мог взять на себя смелость остановить делегацию. Но формально, с юридической точки зрения, и Сазонов не вправе был это сделать, так как делегация послана от главного командования, т.е. от самого Деникина. Как было чёрным по белому написано во всех наших бумагах, мы являлись своего рода чрезвычайным посольством от Деникина к Вудро Вильсону. Сазонов мог дать совет не ехать, но остановить делегацию он решительно не имел никакого права.
Чем же было вызвано нежелание Бахметьева видеть в САСШ нашу делегацию и почему это нежелание имело такое значение для Сазонова, что последний решился превысить свои полномочия и остановить делегацию, ему юридически не подчинённую? Объяснение поведения Бахметьева надо искать прежде всего в мотивах чисто эгоистического свойства — в нежелании подвергать себя и свою деятельность начиная с 1917 г. контролю с чьей бы то ни было стороны. Бахметьев был единственным дипломатическим представителем, который с самого начала большевистской революции и до конца своего пребывания на посольском посту никому не был подчинён и никому ни в чём не давал и не дал отчёта.
В то же самое время это был единственный посол, в руках которого оказались огромные казённые суммы в размере, как утверждали при Деникине, 58 млн. долл. Это, как я уже писал, были суммы, в своё время переведённые в посольство в Вашингтоне царским и Временным правительствами для уплаты по русским военным заказам в Америке. При известии о большевистском перевороте Бахметьев взял эти суммы со счетов посольства и перевёл на своё имя. Как он всех уверял, это был будто бы единственный способ сохранить деньги. Поступив так, Бахметьев стал расходовать их без всякого контроля с чьей бы то ни было стороны и ни за что и никому не позволял о таком контроле говорить. Бахметьев не без основания опасался, что наша американская делегация доберётся в конце концов до судьбы грандиозных казённых сумм. Этого ему не хотелось, и он воспользовался своей дружбой с Сазоновым, чтобы остановить нежелательную для него делегацию.