Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 68)
Но если побуждения Бахметьева были понятны, хотя ни в какой мере не похвальны, то непонятно, как Сазонов, человек, с безупречной репутацией (чего нельзя было сказать о Бахметьеве, про которого ходили самые дурные слухи ещё в 1916 г., до его назначения послом в Америку), согласился играть столь некрасивую роль сообщника Бахметьева и не пускать делегацию, имевшую задачей активную борьбу с большевизмом путём вовлечения в неё такой могущественной державы, как Северная Америка. По меткому выражению барона Б.Э. Нольде, Бахметьев «обошёл» Сазонова. В самом деле, Сазонов не говорил о Бахметьеве иначе, как с самой высокой похвалой.
В эпоху Версальской конференции Сазонов переживал с особенной силой полное игнорирование всех заслуг его самого и России в мировой войне, когда он был обижен не только за себя, но и за Россию, был возмущён неблагодарностью союзников, ради которых Россия пожертвовала тремя с половиной миллионами русских, павших на полях сражений. В это время Бахметьев приехал из Америки и поддержал Сазонова и морально, и материально. Он перевёл в Париж довольно значительные суммы во французской валюте из своего гигантского запаса и тем самым дал средства для существования русского антибольшевистского дипломатического представительства. Средства эти обеспечивали если не всё наше дипломатическое ведомство, то, во всяком случае, Париж.
Каковы были размеры «бахметьевского фонда», видно хотя бы из того, что Сазонов, живя в первоклассном парижском отеле на счёт посольства и считаясь в командировке, т.е. получая суточные, прогонные и командировочные, имел возможность в течение целого года не брать своего основного жалованья. Только когда Струве заменил Сазонова, последний взял своё жалованье за весь год и покинул Францию. Эти личные отношения Сазонова с Бахметьевым сыграли роковую роль в вопросе остановки нашей американской делегации. Париж, русский антибольшевистский Париж, представлял собой совершенно своеобразный мир, и его отношение к борьбе с большевиками, как я не сразу, но постепенно понял, было фальшивым и нечестным.
Здесь, конечно, надо добавить, что едва ли Сазонов смог бы остановить нашу делегацию, если бы Гронский, её глава, оказал должное сопротивление. Юридически он мог настаивать на отъезде. Сазонов не мог воспрепятствовать отъезду делегации фактически, так как виза в Америку была бы, несомненно, нам дана, а сам Сазонов не имел в это время никакого дипломатического положения среди иностранцев. Деньги на поездку точно так же были бы получены, ибо заведующий финансовыми ресурсами за границей, бывший директор кредитной канцелярии в Петрограде фон Замен, считался только с Колчаком и Деникиным. Деникин в это время ещё не пал, а все наши бумаги были подписаны самим Деникиным. Таким образом, прояви Гронский твёрдость и действительное желание уехать в Америку, он фактически со всей делегацией был бы уже там ко времени моего приезда в Париж.
Гронский, конечно, не мог не считаться с мнением Сазонова, официального руководителя внешней политики Деникина, но сам Деникин был для него важнее, и в случае расхождения с Сазоновым Гронский должен был немедленно телеграфно снестись с Деникиным и выяснить, ехать ли ему в Америку или оставаться в Париже. Гронский этого не сделал, и в этом, без сомнения, его вина. Он поступил как Пилат, взвалив на Сазонова ответственность за остановку нашей делегации и умыв руки, между тем как обращение к Деникину или подтвердило бы остановку делегации и вызвало бы её роспуск, или же, что гораздо более вероятно, имело бы последствием отправку её в Америку.
Каковы же были причины такой уступчивости Гронского? Эти причины лежали, к сожалению, в присущей ему мягкости характера. Мне, только что приехавшему в Париж, трудно было, конечно, сразу в этом разобраться, но вся парижская атмосфера была такова, что надо было иметь исключительную преданность идее борьбы с большевиками, быть не на словах, а на деле сторонником белого движения, чтобы устоять против искушения уступить Сазонову.
В самом деле, после всех ужасов большевистской России и Добровольческой армии, после тягостных картин гражданской войны и морального и материального оскудения вдруг попасть в Париж, да притом с довольно значительными деньгами (жалованье делегация получала в долларах), — это было не только большой переменой в жизни, но и целым переворотом. Савицкий прямо сказал мне, что Гронский и все члены делегации, по его выражению, «ошалели» от возможности после общих лишений в России приобретать хорошие вещи и не отказывать себе ни в чём.
С другой стороны, не говоря уж о присущем каждому русскому человеку размахе жизни, парижское барство и сибаритство были особенно утончёнными, можно сказать, традиционными для известных кругов. Отсюда у русских «парижан», питавшихся на казённые деньги, предназначенные на борьбу с большевиками, развилось особое пренебрежительное отношение как к русским антибольшевистским правительствам на юге России, так и к Колчаку. Россия сама по себе, русский Париж сам по себе. Для Сазонова, в частности, Колчак и Деникин не были авторитетами, он пользовался их именами в иностранных кругах, но считал, что по своему государственному прошлому ни Колчак, ни Деникин не могут ему предписывать, а уж скорее наоборот.
Всё это приводило к таким парадоксам, как самовольная остановка нашей американской делегации, посланной от самого Деникина, даже без запроса и без извещения об этом Деникина. Трудно было придумать более разительный пример превышения власти министра по отношению как-никак к главе правительства, каким оказался Деникин после падения Колчака. Эта парижская атмосфера отразилась на Гронском, который, вместо того чтобы самым энергичным образом протестовать против остановки делегации, продолжал спокойно проживать в Париже, ожидая дальнейших событий на юге России.
Надо к тому же сказать, что в вопросе о нашей делегации остановка на два месяца была равносильна полной гибели дела: в январе и феврале мы ещё могли вручить наши кредитивные грамоты Вудро Вильсону, а в марте это оказалось бы невозможным, так как падение Деникина уже стало фактом. Гронский, согласившись подождать и не оказав должного сопротивления Сазонову, погубил то здоровое зерно, которое заключалось в русско-американском сотрудничестве для борьбы с большевиками. Вот всё, что я узнал в первый вечер моего приезда в Париж и что не могло не вызвать у меня самого жестокого разочарования.
На другой день утром я с Гронским отправился в наше посольство, где не был со времён 1914 г., с роковых дней начала мировой войны. Там кроме Маклакова и всего состава посольства находился Сазонов со своей собственной канцелярией, довольно значительной. Его помощником был его верный начальник канцелярии в царское время барон М.Ф. Шиллинг, в 1918 г. ушедший в отставку вместе с Сазоновым при появлении Штюрмера. Таким образом, посольство представляло из себя слияние двух частей дипломатического аппарата — чисто посольской и общедипломатической. В то же время посольство являлось сборным пунктом для всего русского антибольшевистского Парижа.
Кого тут только не было! Посольские двери были открыты для всех, и многие этим пользовались. Тут были и общественные деятели, и министры всех русских правительств, как общероссийских, так и местных, тут же помещались финансовые и военные агентуры. Наконец, были просто видные русские лица, ежедневно появляющиеся либо из России прямо, либо с её окраин, ныне самостоятельных государств. В такой оживлённой атмосфере дипломатическая работа переплеталась с чисто обывательской болтовнёй «бывших людей». Если добавить, что все эти люди были по русской общественной традиции настроены крайне враждебно друг к другу и нисколько не стремились скрывать своих личных антипатий, то станет ясно, что атмосфера для работы была в высшей степени неподходящая.
Но у этого самого крупного дипломатического антибольшевистского центра за границей была ещё та особенность, что иностранцев там не было вовсе. В нашем посольстве я их не встретил за это время ни одного, если не считать двух-трёх низших канцелярских служащих-французов и французских лакеев посольства. Это и было самым ярким отличительным признаком нашего посольства. Дипломатическая работа без иностранцев в буквальном смысле слова — и это в Париже, таком не только европейском, но и космополитическом центре!
Отсутствие в русском посольстве иностранцев, которые не появлялись там ни под каким предлогом и ни в каком качестве, не компенсировалось, к сожалению, связями дипломатического аппарата вне посольства. В Министерстве иностранных дел чины посольства не показывались совсем. В виде совершенного исключения сам Маклаков летел иногда к второстепенному французскому чиновнику с телеграммой о победе на каком-нибудь участке обширного фронта Добровольческой армии. Даже получать визы через посольство становилось все труднее. Гораздо проще было идти в министерство и добывать их самому. А ведь наше парижское посольство включало, как я отметил, ещё и общедипломатическое представительство в лице Сазонова и его персонала.
Придя в посольство, я попросил доложить обо мне Сазонову, но его не было. Зато меня немедленно принял Шиллинг. Последний раз я видел его в Петрограде в 1918 г. весной, когда он был там в качестве частного лица, а я был в составе Союза союзов и в комитете ОСМИДа. Шиллинг тогда очень обстоятельно расспрашивал меня о состоянии дел. Теперь этот первый вассал Сазонова снова стал важным чиновником и принимал меня так, как в своё время на Дворцовой площади. Шиллинг с жадностью стал расспрашивать о положении на юге России. Об американской делегации он осторожно молчал, оставляя эту острую тему разговора для моей личной беседы с Сазоновым.