Георгий Михайловский – Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства, 1914—1920 гг. В 2-х кн.— Кн. 2. (страница 70)
Спокойно и не торопясь я разъяснил Сазонову всю преступность такого положения вещей, когда посол переводит на свой текущий счёт все казённые суммы и годами распоряжается ими, никому не отдавая отчёта в их расходовании. В прежнее время моё разъяснение юрисконсульта по такому вопросу элементарной честности вызвало бы у Сазонова взрыв негодования в адрес Бахметьева. Если бы, например, в бытность Сазонова царским министром однофамилец Б.А. Бахметьева — Ю.П. Бахметев, другой царский посол, позволил себе сделать нечто подобное тому, что сделал Б.А. Бахметьев, то, конечно, Сазонов по моему докладу немедленно потребовал бы к самому решительному ответу Ю.П. Бахметева и не остановился бы перед отдачей его под суд. А теперь Сазонов уверял меня, что Бахметьев «честный человек и нельзя подозревать его в казнокрадстве».
Времена изменились, и я с горечью мог констатировать, до какой степени Сазонов 1920 г. не есть Сазонов 1916 г. На моё повторное заявление, что я говорю как юрист и что иначе не могу говорить о казённых деньгах, Сазонов сказал мне, что он уверен, что Бахметьев отчитается «когда-нибудь» (!) перед «настоящим русским правительством», а теперь он никогда сам с ним на эту тему не говорил и не собирается говорить, считая это «неделикатным». Так отнёсся Сазонов к факту крупнейшей важности в своём дипломатическом ведомстве, к явно преступному обращению с казёнными деньгами (в несколько десятков миллионов долларов) со стороны номинально подчинённого ему посла Б.А. Бахметьева.
Впрочем, надо упомянуть ещё одну ловкую придуманную Бахметьевым юридическую увёртку, о которой мне не сказал Сазонов, но о которой я услышал позже от самого Бахметьева: и Бахметьев, и Маклаков были назначены Временным правительством, признанным всеми союзниками, тогда как Сазонов был назначен Колчаком и Деникиным, которые не были признаны в качестве всероссийского правительства, так каким же образом мог его контролировать Сазонов, чьё назначение было с международно-правовой точки зрения гораздо более шатким, чем бахметьевское или маклаковское назначения?
Сазонов был, так сказать, «местным» министром иностранных дел, не признанным союзниками и нейтральными государствами, а они с формальной точки зрения были по всем правилам назначены настоящим всероссийским и всеми признанным Временным правительством.
Не сомневаюсь, что Сазонов отлично понимал эту разницу, так как рядом с ним, в том же здании Маклаков выдавал все паспорта «именем Временного правительства». Сам Маклаков с удовольствием пользовался указанным различием в юридическом положении Сазонова и послов, назначенных Временным правительством, и давал понять это профессиональным дипломатам, относившимся к нему иногда свысока, хотя именно Маклаков-то и не мог на это ссылаться, так как по собственной вине не успел до большевистской революции вручить свои верительные грамоты.
Таким образом, всё было построено на чрезвычайно сложной фальши: Сазонов, в сущности, не был министром иностранных дел признанного правительства, Маклаков не был с международно-правовой точки зрения послом, хотя и был назначен признанным правительством, а Бахметьев был формально — юридически — совершенно правильно и назначен, и принят в качестве русского посла, но явно незаконно присвоил себе казённые деньги, коими распоряжался совершенно безотчётно и бесконтрольно. Если к этому прибавить ещё и общественно-политическое отношение и эфемерность правительств Колчака и Деникина с их изменчивыми границами, то неожиданно расширяющимися, то катастрофически сокращающимися, становится понятно, что Сазонову волей-неволей приходилось идти на компромисс со своей совестью. Нигде и никогда впоследствии я не почувствовал это так отчётливо, как в первом парижском разговоре с моим бывшим когда-то прямолинейным и властным начальником.
Перейдя наконец к нашей делегации, Сазонов выразился крайне резко о её составе, говоря, что, кроме меня, там нет ни одного лица, разбирающегося в дипломатии или знающего местную обстановку. Последнее было неправдой, так как В.Н. Кривобок прекрасно знал САСШ. Карцевский, конечно, да и Савицкий не были незаменимыми людьми в делегации, но С.П. Карасев был представителем военного ведомства, а такого представителя мы должны были иметь. Я не защищал сам состав делегации, в своё время я рассказал, как назначали её членов. Об этом я вкратце сказал Сазонову, говоря, что не могу считать себя ответственным за персональный состав делегации, но сама мысль об американской помощи белому движению была, с моей точки зрения, чрезвычайно плодотворна.
Вместо ответа Сазонов сказал мне: «Вы должны были поехать из Таганрога от Нератова один в Париж, а мы бы вам придали персонал и устроили дело. Вы явились бы в числе четырёх-пяти человек к Бахметьеву в сентябре, когда дело начиналось, и Бахметьев сделал бы то, что нужно». Сазонов не хотел признать, что нужда в делегации потому-то и была так остра, что Бахметьев занимался в САСШ чем угодно, только не помощью белому движению. Если бы я приехал в Париж один от Нератова, то дело кончилось бы ничем или в лучшем случае моим прикомандированием к нашему вашингтонскому посольству.
Вся беда заключалась именно в том, что в Северной Америке нужна была иная миссия, помимо и вопреки Бахметьеву, который, как это ни парадоксально, совершенно не был заинтересован в победе белого движения. Сазонов не желал этого понять, хотя я, рискуя испортить личные отношения с ним, говорил ему то, что подсказывала мне совесть.
Наш разговор превратился в страстный, но совершенно бесплодный спор, поучительный для меня лишь с одной точки зрения: он помог мне понять, какую злополучную роль сыграл в катастрофе белого движения тот зловещий «русский Париж» этого времени, который при всём своём ироническом отношении к собственным местным правительствам в Сибири и на юге России ничего положительного в дипломатическом смысле не предпринимал и, больше того, старался мешать тем, кто хотел это дипломатическое дело делать.
В конце тяжёлой для меня по личным переживаниям беседы я спросил Сазонова, каков же его план действий в отношении нашей делегации и что должен делать в Париже я в качестве представителя дипломатического ведомства, коего как-никак Сазонов был главой, а я одним из служащих. Сазонов, к сожалению, подтвердил то, чего я и ждал, сказав, что делегация остановлена в Париже без донесения об этом Деникину и без запроса правительства юга России. «Я останавливаю делегацию собственной властью и под мою личную ответственность», — сказал Сазонов.
Я спросил, как он, Сазонов, отнесётся к тому, что мы направим запрос Деникину, так как в наших инструкциях не имеется никакого указания на возможность остановки делегации кем бы то ни было, и раз уж Гронский фактически почти два месяца как подчинился остановке, то мы обязаны снестись с Деникиным. «Это меня не касается», — заметил мой министр. Наконец на вопрос, что лично он предписывает делать мне, Сазонов ответил: «Ничего. Ждать общего решения судьбы делегации. А пока вы свободны, как ветер».
На том эта «изумительная» аудиенция и закончилась. Какое же море горестных чувств обиды и за себя, и за Россию (ибо несмотря на все указанные компромиссы, Сазонов, несомненно, был патриотом) надо было пережить Сазонову, чтобы не видеть комическую, вернее, трагикомическую сторону своего решительного жеста. Он, руководитель международной политики белого движения, незаконно и самочинно останавливает крупное патриотическое дело только потому, что какой-то профессор гидравлики занимается дренажем казённых денег в Северной Америке! Но самое пикантное всё же оказалось в конце, когда Сазонов, расспрашивая меня о положении вещей на юге России, сказал, что он и сам не знает, является ли он в настоящий момент министром иностранных дел Деникина или нет. И при таких условиях он останавливал делегацию главного командования вооружённых сил юга России, ему не подведомственную! На этом и закончилась наша столь знаменательная беседа.
По выходе от Сазонова я встретил в посольстве целый ряд лиц, которых давно не видел и которые снова принялись за свою профессию — «дипломатию». Это был прежде всего мой бывший начальник барон Б.Э. Нольде, он как раз в момент моего выхода от Сазонова разговаривал с М.М. Винавером. Мы расцеловались, и Нольде представил меня Винаверу в самых лестных и преувеличенных выражениях. Тот, это делает честь его памяти, вспомнил меня по одному случаю, когда мы вместе были на одном вероисповедального характера замечательном заседании междуведомственной комиссии под председательством С.А. Котляревского и с участием кроме Винавера ряда других выдающихся юристов и общественных деятелей, как то Кони, Л.И. Петражицкого, князя Е.Н. Трубецкого и других.
Нольде пригласил меня к себе на другой день обедать. Вид у него был очень жизнерадостный, как у всех хорошо устроившихся русских парижан. Хотя обстановка была совершенно неподходящая для такого разговора, Нольде прямо мне сказал: «Белое дело? Да ни один из нас в Париже в него не верит. Мы все «бывшие люди» — я позавчерашний, а вы вчерашний». Остальная часть разговора носила общий характер из-за присутствия Винавера, который с таким видом, как будто он ничего другого в своей жизни не делал, стал делиться воспоминаниями о своём министерствовании по дипломатической части в Крыму. Видно было, что этот период своей жизни он считает самым блестящим, и сколько раз я ни встречал его потом, весной 1920 г. и в 1921 г., он говорил только о своём участии в крымском правительстве. Это показывает силу честолюбия Винавера, его страстное желание быть на крупном правительственном посту.