Георгий Комиссаров – WW II Война, раздел Польши (страница 6)
А иностранные корреспонденты и дипломаты в беседе со мною говорили, что расценивают военную группу военного атташе посольства как специальную военную делегацию.
Так же обратило на себя внимание желание Гитлера ускорить этот прием, что видно из того факта, что предварительного традиционного приема посла у Риббентропа не было и сразу же принимал Гитлер.
Германский МИД объяснил это особенностью военного положения в настоящее время.
В газете «Франкфуртер цайтунг» в передовице, озаглавленной «Гитлер и Молотов», я прочитал следующие: «Необходимость установить новый порядок в большом пространстве Восточной Европы и устранить там в будущем опасность конфликтов стала задачей, к которой Германия и Советская Россия подходят с общих точек зрения».
– На такое высказывание в газете прошу обратить Ваше внимание, – посоветовал я новому полпреду.
По его глазам я понял, что он ничего из этого не вынес.
Вскоре также обнаружилось, что Шкварцев не умеет формулировать свои мысли на бумаге.
У Володи Павлова появилась ещё одна обязанность – вести его дневник, то есть записывать его беседы с иностранными дипломатами.
Всё это было бы полбеды. Хуже было то, что он не имел ни малейшего представления о том, как следует вести разговор с иностранцами. Порой он говорил им всякие глупости.
Поняв, что вся тяжесть ведения дел в Германии по прежнему на мне, я отправился прямиком в Рейхсканцелярию.
Там я встретил ближайшего помощника Риббентропа – Шмидта. Он был тоже скрытым антифашистом и поведал мне как происходило вручение ультиматумов Англии и Франции.
Оказалось, что этой ночью позвонили из британского посольства и сказали, что английский посол Хендерсон получил из Лондона указания передать в 9 часов утра сообщение от британского правительства и просит Риббентропа принять его в министерстве иностранных дел в это время.
Было ясно, что это сообщение не может содержать ничего приятного и что это может быть настоящий ультиматум.
Поэтому Риббентроп не проявил никакого желания принять утром британского посла.
«На самом деле Вы вполне могли бы принять британского посла вместо меня, – сказал он Шмидту. – Просто спросите англичан, устроит ли их это, и скажите, что министр иностранных дел не может принять их в 9 часов».
Англичане согласились, и Шмидт получил указания Риббентропа принять Хендерсона наутро.
Ровно в 9 часов Шмидт стоял в кабинете Риббентропа, готовый принять Хендерсона.
– О приходе посла объявили, когда часы били девять. Он вошел с очень серьезным видом, они обменялись рукопожатиями, но сесть тот отказался и остался торжественно стоять посередине комнаты, – сообщил мне Шмидт важную деталь исторического момента.
Далее Хендерсон сказал с большим волнением:
«Я сожалею, что в соответствии с указаниями моего правительства должен вручить Вам ультиматум для правительства Германии», – а затем, все так же стоя, зачитал британский ультиматум:
«Более двадцати четырех часов истекло с того момента, когда был потребован немедленный ответ на предупреждение 1 сентября, и с тех пор атаки на Польшу лишь стали более интенсивными. Если правительство Его Величества не получит удовлетворительных заверений о прекращении всех агрессивных действий против Польши и о выводе немецких войск из этой страны к 11 часам по британскому летнему времени, то с этого времени Великобритания и Германия будут находиться в состоянии войны».
Закончив чтение, Хендерсон передал Шмидту ультиматум и попрощался со словами: «Мне искренне жаль, что я должен вручить такой документ именно Вам, так как Вы всегда старались помочь как можно лучше».
Шмидт также выразил свои сожаления и добавил несколько теплых слов, что «всегда питал величайшее уважение к британскому послу».
Затем Шмидт понес ультиматум в Канцелярию, где все ждали его в большом беспокойстве.
Большинство членов гитлеровского кабинета и высокопоставленных членов нацистской партии собрались в комнате, примыкавшей к кабинету Гитлера.
Создалось нечто вроде давки, и Шмидт, по его словам, с трудом проталкивался к двери кабинета Гитлера.
– Какие новости? – спрашивали его отовсюду. Но Шмидт мог лишь ответить: «Ультиматум».
Когда он вошел в следующую комнату, то увидел, что Гитлер сидит за своим письменным столом, а Риббентроп стоит у окна.
Оба выжидающе смотрели на него. Он остановился на некотором расстоянии от стола Гитлера и стал медленно переводить ультиматум правительства Великобритании. Когда он закончил, воцарилась полная тишина.
Гитлер сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Он был вначале растерян, затем впал в ярость.
Кричал всякие проклятия, сбросил всё со стола. Затем упал на пол и стал грызть край ковра. Окружение никак на это не реагировало уже привыкнув к таким его приступам.
Затем Гитлер… как всегда… успокоился и сел на своё место.
Он просто сидел спокойно и неподвижно.
После паузы, которая показалась вечностью, он повернулся к Риббентропу, все так же стоявшему у окна. «Что теперь?» – спросил у него Гитлер с таким видом, словно давал понять, что назначенный им министр иностранных дел неправильно информировал его о возможной реакции Англии.
Риббентроп спокойно ответил: «Полагаю, через час французы вручат нам подобный ультиматум».
Так как обязанности Шмидта на этом заканчивались, он удалился.
Выслушав его рассказ, я направился прямиком в приёмную Гитлера.
Там по-прежнему были большинство членов его кабинета и высокопоставленных членов партии.
Не успел я со всеми поздороваться, как вбежал взлохмаченный пресс-секретарь Гитлера – доктор Дитрих.
Столпившимся вокруг него в приемной он сказал: «Англичане только что передали, что Англия и Германия находятся в состоянии войны».
В приемной после этого известия установилась глубокая тишина.
Геринг повернулся ко мне и сказал: «Если мы проиграем эту войну, то пусть Бог смилостивится над нами!»
Геббельс стоял в углу удрученный и отрешенный. Все в комнате выглядели очень озабоченными.
Как я тут же узнал, французский посол Кулондр вручил Риббентропу идентичный ультиматум, срок которого истекал в 5 часов дня.
Узнав это, я покинул Канцелярию.
На улицах Берлина сейчас же появились экстренные выпуски газет. Их раздали мальчишки-газетчики, выкрикивая их заголовки:
«БРИТАНСКИЙ УЛЬТИМАТУМ ОТВЕРГНУТ», «АНГЛИЯ ОБЪЯВЛЯЕТ СЕБЯ В СОСТОЯНИИ ВОЙНЫ С ГЕРМАНИЕЙ», «БРИТАНСКАЯ НОТА ТРЕБУЕТ ВЫВОДА НАШИХ ВОЙСК НА ВОСТОКЕ», «СЕГОДНЯ ФЮРЕР ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА ФРОНТ».
Я купил газету. Заголовок над официальным сообщением гласил:
«ГЕРМАНСКИЙ МЕМОРАНДУМ ДОКАЗЫВАЕТ ВИНУ АНГЛИИ».
Я стоял на Вильгельмплац, когда громкоговорители известили, что Англия объявила войну Германии.
Около двухсот пятидесяти человек берлинцев стояли спокойно и внимательно слушали это роковое сообщение.
Когда оно закончилось, я не услышал ропота в толпе. Люди просто замерли на месте. Как оглушенные.
Они пока не способны были осознать, что Гитлер вверг их в новую войну. Для них еще не было подготовлено официальное разъяснение, хотя к концу дня таким объяснением стало просто «вероломство Альбиона», как это было в 1914 году.
В «Майн кампф» Гитлер утверждает, что величайшей ошибкой кайзера было воевать с Англией и что Германия никогда не должна повторять эту ошибку.
Был чудесный сентябрьский день, сияло солнце, дул легкий ветерок – такие дни берлинцы любят проводить в окрестных лесах или на озерах.
Я бродил по улицам.
На лицах людей удивление, подавленность. До сегодняшнего дня они занимались в основном своими обычными делами.
Были карточки на продовольствие и на мыло, трудно было достать бензин, а по ночам пробираться в темноте.
Но война на востоке казалась им чем-то далеким – две лунные ночи, над Берлином ни одного польского самолета, несущего разрушение.
И газеты сообщают, что германские войска наступают по всему фронту, а польская авиация уничтожена.
Вчера вечером я слышал, как немцы рассуждали, что «польская заварушка» продлится не больше нескольких недель, от силы – месяцев.
Мало кто до этого верил, что Великобритания и Франция вступят в войну.
Риббентроп был уверен, что они этого не сделают, и уверял в этом фюрера, а тот верил ему.
Британцы и французы уже приучены. Еще один Мюнхен, почему бы и нет? Вчера, когда казалось, будто Лондон и Париж колеблются, все, включая обитателей Вильгельмштрассе, были настроены оптимистично. Почему бы и нет?
Мне вдруг вспомнилось… как я читал…, что в 1914 году в первый день прошлой войны в Берлине царило сильнейшее возбуждение.