Георгий Комиссаров – WW II Война, крах Маннергейма (страница 3)

Начались допросы.

По нескольку раз в день их вызывали, избивали, требовали выдать секреты, подписать бумаги.

Но они молчали.

Десять долгих дней пыток – и ни слова предательства.

Когда их освободили, в день нашего отъезда из Берлина, я едва узнал товарища Логачёва – лицо его было сплошь покрыто синяками и кровоподтёками.

Они вышли из гестапо измождёнными, но непокорёнными.

Советские люди – даже в плену – остались верны присяге и долгу.

Однако процесс обмена шел своим чередом.

Оказалось, что позиция Берлина относительно обмена дипломатами была изложена еще в ноте болгарской миссии, направленной в НКИД СССР 28 июня.

Там предлагалось включить в обмен четыре категории германских граждан: дипломатов, консульских служащих, лиц со специальными миссиями и частных граждан.

Эвакуацию планировалось организовать двумя группами, разделяя вышеупомянутые категории: первые три – в первую группу, четвертая – во вторую.

Москва согласилась с предложением Берлина, подчеркивая необходимость аналогичного подхода для советских граждан и методов двухэтапной эвакуации.

Советская сторона уточнила свою позицию: первая группа должна была включать всех государственных служащих посольства и торгпредства в Берлине, сотрудников консульств в Кёнигсберге, Вене, Праге и Париже, а также представителей Народного комиссариата внешней торговли и прочих командированных из различных наркоматов, находящихся как в Германии, так и в Чехии, Бельгии, Нидерландах и Норвегии.

Туда же включили работников банка «Гаркребо», который обслуживал советско-германский торговый кредит; сотрудников ТАСС; курьеров; управляющего домом бывшего советского представительства в Варшаве и членов их семей.

Неожиданно составлением списков занялся лично Деканозов – причину этого я узнал позже.

Советское правительство также приняло немецкие предложения включить в первую группу сотрудников германского посольства в Москве, консульств в Ленинграде, Батуми и Владивостоке, представителей германской прессы и торговых фирм.

В качестве места обмена предложили один из пунктов Турции.

Согласование процедур обмена и списков лиц велось интенсивно – в Москве с болгарскими и шведскими посланниками, а здесь в Берлине через меня в германском МИДе несколько раз на день.

Переговоры были трудными и напряженными, но ясность относительно будущего обмена постепенно проявлялась.

Советское правительство решительно возражало против попыток Берлина ограничить обмен только дипломатическими сотрудниками.

Прямо заявлялось: "Советское правительство считает абсолютно необходимым включить всех командированных граждан одновременно с дипломатическим персоналом".

Тем временем вокруг нашего будущего обмена сгущался клубок новых переговоров, бюрократических проволочек и тайных интриг.

Каждый день приносил то проблеск надежды, то новую задержку, то очередное недоразумение, сплетённое германской канцелярией, словно нарочно, чтобы измотать наши нервы.

Мы знали: обмен возможен только на условиях полного равенства сторон – советские граждане за немецких, интернированных в Москве.

Однако гитлеровцы, цепляясь за каждую деталь, пытались ограничить список возвращаемых, вычёркивали имена, ссылались на несуществующие распоряжения, затягивали сроки.

Шведские посредники приносили из МИДа Рейха всё новые списки, и мы каждый раз, не теряя твёрдости, повторяли:Но у нас было преимущество – железная ясность позиции Москвы.

– Обмен – только всех, без исключения. Ни одного советского человека мы не оставим здесь.

Эта непреклонность поражала немцев.

Привыкшие к тому, что на их крик или угрозу мир склоняет голову, они не понимали, почему советские дипломаты, запертые в осаждённом посольстве, говорят с ними спокойно, но так, будто за их спинами стоит целая страна, готовая сражаться до последнего солдата.

И в этом была правда – за нами действительно стоял весь советский народ, уже поднимавшийся на смертельную битву.

В те дни особое значение имела моя роль – личного посланника Сталина.

Я стал не просто спецпосланником НКИД СССР – я вынужденно стал сердцем всей миссии, человеком, который держал линию переговоров. Для сего мне пришлось удивлять всех своим самообладанием.

Под мом руководством каждый из нас советских знал, что делать.

В разговорах с шведами я был предельно точен, в контактах с немцами – хладнокровен, почти ледяной.

Всё, что исходило из моих уст, звучало как решение, а не просьба.

Шведские дипломаты, привыкшие к иной манере общения, с уважением отмечали мою выдержку, – о чём мне по секрету рассказал товарищ Бережков.

– Ваш Козырев, – сказал однажды один из них Бережкову, – ведёт себя так, будто весь Берлин принадлежит ему.

И действительно, за этими стенами, где царили холод, усталость и голод, мне надлежало оставатся собранным, уверенным, будто всё происходящее – лишь эпизод большого пути.

Тем временем обмен начал обретать реальные очертания.

Шведы сообщили, что первая партия немецких дипломатов, находящихся в Москве, уже готовится к отъезду.

Значит, и нас вскоре должны вывезти.

Каждый час мы ждали вестей, прислушиваясь к звукам за воротами: не подъехали ли машины, не прибыл ли конвой.

Мы собирали чемоданы, упаковывали остатки личных вещей, бумаги, книги – всё, что удалось сохранить. Ничего лишнего.

Каждый понимал: путь будет долгим, через пол-Европы, под охраной врага.

В последние часы перед отъездом в воздухе висело напряжение – то особое состояние, когда время словно замедляется, а каждый шаг становится последним.

Мы прощались с комнатами, в которых жили эти долгие недели, со старой мебелью, с окнами, из которых столько раз смотрели на безмолвный Берлин.

За воротами стояла тишина, но внутри у каждого звучал один и тот же вопрос:

Не сорвут ли всё в последний момент? Не нарушат ли немцы своё обещание?

Сомнение не покидало никого.

Мы уже прекрасно знали, с кем имеем дело.

В стране, где ложь и коварство возведены в закон, верить словам противника было невозможно.

И всё же надежда теплилась.

Она поддерживала нас в эти дни ожидания, как слабый, но неугасимый огонёк в темноте.

Надо заметить, в переговорах об обмене дипломатами советская сторона имела небольшое тактическое преимущество. Трудно сказать, насколько дорог Берии был его друг Деканозов, а вот находившаяся в Москве родная сестра была Риббентропу безусловно дорога.

Благодаря шведским посредникам, советское посольство в Берлине получало информацию о ходе переговоров в Москве с Шуленбургом.

Вечером, как всегда, все слушали Сводку:

Левитан в ней сообщил:

«Днём 1 июля наши войска вели упорные бои на Мурманском, Кексгольмском, Двинском, Минском и Луцком направлениях.

На остальных направлениях и участках фронта наши войска удерживали госграницу и вели борьбу с противником, пытавшимся её нарушить.

На Мурманском направлении наши войска ожесточёнными боями задерживают продвижение превосходящих сил противника.

На Кексгольмском направлении противник в нескольких местах перешёл в наступление и пытался углубиться в нашу территорию. Решительными контрударами наших войск атаки противника были отбиты с большими для него потерями.

На Двинском направлении наши части ведут упорные бои с танками и пехотой

противника, противодействуя его попыткам прорваться к переправам на реке Западная Двина.

На Минском направлении продолжаются бои с подвижными частями противника.

Наши войска, широко применяя заграждения и контрудары, задерживают продвижение танковых частей противника и наносят ему значительное поражение.