Георгий Комиссаров – WW II Война, крах Маннергейма (страница 2)

В ту ночь тревога пришла внезапно.

Звонок у ворот раздался резко и настойчиво, не умолкая ни на секунду.

Дежурный выглянул, но за воротами царила темнота. Он позвал:

– Кто там?

Ответа не последовало. Звонок продолжал звенеть, будто кто-то нарочно издевался над нашим сном.

Шум поднял всех. Вскоре во дворе собрались почти все руководящие работники. Мы стояли в полумраке, совещаясь, не зная, что делать.

Открыть – значит подвергнуть себя опасности: вдруг это ловушка?

Не открыть – невозможно: звонок сводил с ума, тревожил всех, усиливал общую нервозность.

Наконец мы решили действовать осторожно.

Я подошёл к воротам, приоткрыл калитку и, высунувшись наружу, оглядел улицу.

Она была пуста.

Лишь в отдалении маячили несколько силуэтов солдат, а прямо у ворот, прислонившись к каменной кладке, стоял эсэсовец – и… спал.

Во сне он, видимо, навалился плечом на кнопку звонка, не подозревая, какой переполох вызвал.

Я коснулся его локтя. Он вздрогнул, выпрямился – и звонок тут же смолк.

Указав ему на причину суматохи, я не сдержал ироничной улыбки.

Он смутился, пробормотал что-то невнятное. Я молча закрыл калитку.

Этот комичный, почти анекдотический эпизод – лишь штрих к общей картине.

Такой была наша жизнь в осаждённом посольстве: под постоянным напряжением, в ожидании опасности, где каждая мелочь могла обернуться бедой.

Но, как ни странно, за все десять дней нашего вынужденного заточения ни одного нового инцидента гитлеровцы не допустили – кроме постыдного обыска в первый день.

Видимо, их сдерживал страх перед возможными ответными мерами в Москве, где всё ещё оставались их дипломаты.

Однако та относительная безопасность, которой мы пользовались за стенами полпредства, распространялась далеко не на всех.

Пока мы находились под защитой дипломатического иммунитета, тысячи наших сограждан, оказавшихся в Германии по служебным делам, не имели такой защиты.

Им предстояло пройти через унижение и страдания.

И вот… наконец нам сообщили, что все советские граждане, задержанные в первые часы войны – включая шофёра, арестованного ещё утром 22 июня, – будут доставлены в Берлин.

Им, по обещанию германских властей, разрешат встречу с советским консулом при участии представителя Швеции.

И, к нашему удивлению, это обещание действительно было исполнено.

Мы поехали на окраину города – туда, где за колючей проволокой, в холодных бараках, размещался лагерь для интернированных.

Там мы и увидели наших людей.

Они были измождены, оборваны, многие – босые, в пижамах и домашних туфлях.

Голодные, усталые, с потухшими глазами.

Это зрелище трудно было выдержать без кома в горле.

Все эти люди – инженеры, переводчики, служащие, командированные в Германию по линии торговых и промышленных ведомств, – оказались в положении пленников.

Те, кто не имел дипломатических паспортов, подверглись особенно жестокому обращению.

Мы добились разрешения накормить их, но просьбу о тёплой одежде немцы отвергли.

Семьи разлучали, а самих арестованных под конвоем увозили прямо в концентрационные лагеря.Нам впервые стало известно, как именно проходили аресты: в ночь на 22 июня гестаповцы врывались в квартиры советских граждан, вытаскивали их из постелей, не позволяли взять ни документов, ни вещей.

С того же дня, когда по улицам Берлина прогремели первые тревожные крики и вой сирен, мы – дипломаты – оказались заперты в стенах посольства.

А наши товарищи из торгпредства и командированные советские специалисты – в бараках, за проволокой.

Мы также узнали подробности трагедии, разыгравшейся в здании торгпредства в первые часы войны.

22 июня, ещё до рассвета, я находился неподалёку и видел, как из верхнего этажа валил густой чёрный дым.

Позже, из рассказов выживших сотрудников, мне удалось восстановить картину тех событий.

В ночь на 22 июня в здании дежурили товарищи Федечкин и Бозулаев.

Всё шло, как обычно. Но ближе к полуночи связь внезапно оборвалась – входящие телеграммы перестали поступать.

Это было необычно, настораживающе. Сигнал беды – первый, хоть и неясный.

А затем раздался второй – уже явственный: тревожный вой сирены.

Федечкин схватил телефон, связывающий верхние комнаты с постом у входа.

– Что случилось? Почему тревога?

Голос дежурного был взволнован:

– В двери ломится отряд эсэсовцев! Их много. Я не открываю, но они бьют прикладами, кричат. Могут прорваться в любую минуту!

Все знали: стеклянные двери холла не выдержат натиска.

За ними – лишь лёгкая металлическая решётка, ненадёжная преграда.

Если фашисты ворвутся, времени останется совсем немного.

Федечкин немедленно вызвал шифровальщиков Логачёва и Шматова.

Четверо мужчин заперлись в служебной комнате и начали уничтожать документы.

Маленькая печка, стоявшая у стены, не справлялась с объёмом бумаг, да и тяги не было.

Тогда они развели пламя прямо на железном листе, на котором стояла печь.

Огонь разгорался, дым заполнял комнату, в носу щипало от гари, глаза слезились, но останавливаться было нельзя.

Металлический лист вскоре раскалился добела, пол начал тлеть, воздух стал невыносимо жарким, но они продолжали сжигать бумаги – страницы с кодами, шифрами, именами, договорами.

Каждый лист, превращаясь в пепел, отнимал у врага ещё одну тайну.

Когда удары сапог и прикладов раздались у самой двери, они ещё успевали кидать последние папки в огонь.

Время будто сжалось в секунды.

И вот – треск, грохот, дверь рухнула, в комнату ворвались эсэсовцы.

Перед ними – лишь дым, пепел и тела, обессиленные жаром и удушьем.

Фашисты расталкивали их сапогами, переворачивали, искали хоть какие-то улики.

Не найдя ничего, потащили вниз, в холл, а затем – в чёрный фургон.

Четверых доставили в гестапо, где их сразу раздели, отобрали деньги, часы, личные вещи, а после бросили в одиночки.