Георгий Гулиа – Мои гуси-лебеди [рассказы о детстве] (страница 23)

— Ах так?! — вскричал Вартан.

Какой-то пацан дал мне подзатыльник. Я уткнулся лицом в грудь Панджо и сумел вырваться. Я побежал, а наперерез мне неслись босоногие бесенята.

Мне было нелегко — кувшин был слишком тяжел и дорог. Я мчался, делая круги, в центре которых находился Володя.

— Драпай! — крикнул я ему.

Легко сказать «драпай». А куда драпать? Лицо у Володи было в крови. Но и Вартан сморкался кровью. Я решил занять удобную позицию и попытаться отогнать преследователей своими камешками. Первая же галька угодила кому-то в голову. Над полянкой прокатился отчаянный вопль.

Володя бросился в мою сторону. Он уже был почти что рядом со мной, когда какой-то меткий стрелок угодил камнем в его кувшин.

У Володи в руках осталась одна ручка. И это привело его в ярость.

Он бросился на врагов. Те не ожидали от него ничего подобного. Володя сбил с ног первого же попавшегося на пути мальчишку и понесся дальше. Вартан и Панджо опешили.

Через секунду я увидел Вартана на земле, а Панджо спасался бегством.

Однако камни имелись в достатке не только у нас. В мою сторону полетел целый град — только успевай увертываться!

А Володя продолжал преследование. Он по-прежнему пребывал в ярости. Вдогонку ему летели гальки. Одна из них угодила в спину Панджо, и тот взревел.

Володя повернулся на сто восемьдесят градусов и атаковал пацанов, стоявших тесной кучкой. Это был настоящий бык, выпущенный на арену испанского цирка. Я сам впервые видел Володю в таком состоянии.

Пацаны рассыпались в разные стороны.

Я не знаю, чем бы закончилось это сражение, если бы не явилась к нам подмога в лице Нурбея Дзяпш-ипа. Он словно с цепи сорвался…

— Где? Кто? Кого? — заорал он, бросаясь то в одну, то в другую сторону. — Кого хватать? Кого бить?

Поле боя было очищено от неприятеля…

— Нурбей, — сказал я, — все это Панджо и Вартан.

— Эй, трусишки! — кричал Нурбей. — Давайте один на один!

Он был моложе меня и даже моложе Володи, однако драчун отчаянный. Он хвастал, что носит в кармане перочинный ножик. Но это, как я теперь понимаю, были одни слова, одно бахвальство…

Володя собрал черепки от кувшина. Я до сих пор не знаю, зачем он это сделал, зачем понадобились они.

Мы втроем пошли своей дорогой. У Володи на лице алела кровь его противника.

— Я дал ему кулаком в нос, — скромно сказал он.

В ближайшей канаве он умыл лицо и вытер его сухой травою.

— Я их отнесу маме, — сказал Володя, демонстрируя черепки.

— Да брось их, — посоветовал Нурбей.

— Нет, я покажу маме.

Надо было придумать легенду, объясняющую появление черепков и исчезновение кувшина с водой.

— Да вот же вода! — сказал Нурбей, указывая на мой кувшин.

— А другой кувшин?

— Подумаешь, другой! Разбился — и все!

— Верно! — обрадовался я. — Володя, ты разбил кувшин нечаянно.

— Я? — возразил Володя. — А почему я?

— Мы же не могли разбить его вместе.

— А почему не могли?

— Маму боишься? — съязвил я.

— Нет.

— А кого же?

— Никого!

Он говорил правду. Я всегда считал, что он храбрый, что он действительно никого не боится…

— Нурбей, — сказал я, — ты подоспел вовремя.

— Я их еще встречу, — погрозился Нурбей.

Мы присели на скамеечку, которая пустовала в этот час возле чужого подъезда.

— Вода потеплеет, — сказал Нурбей.

— Нет, — возразил я. — Смотри: кувшин мокрый.

— Ну и что?

— Это значит, что вода снаружи испаряется, а внутри остывает.

Нурбей не понял всей премудрости моих слов.

— Мы пошли, — сказал я и кивнул Нурбею.

У калитки меня задержал Володя. Он сказал:

— Лицо у меня чистое?

— Чистое.

— Крови нет?

— Нет.

— Слушай, Жора: кувшин разбил я!

И он первым ступил на двор и показал маме ручку от кувшина. Она не поняла, в чем дело.

— А мы вас ждем, — сказала мама и улыбнулась.

Мы вздохнули с облегчением.

ТУМАННЫЕ КАРТИНКИ

Зеленая лужайка и полдюжины детой на ее ковре — великое дело! Какие только разговоры не ведутся здесь! Какие только проекты не рождаются именно на этом месте, именно во время жарких споров! Особенно когда самому старшему из мальчиков не больше одиннадцати…

Однажды прекрасным июльским утром все мы были заняты очень важным делом. А заключалось оно в следующем: кто дольше вытерпит действие лупы, фокусирующей на тыльной стороне руки маленькую, яркую, жалящую, словно змея, точечку?

Лупа, если не ошибаюсь, принадлежала Жене Куценко. Размера она была среднего и не очень выпуклая. У нашего отца дома имелось более солидное увеличительное стекло, которым он пользовался при чтении очень мелких и неразборчивых текстов. Вот эта лупа жалила так жалила! После нее долго орали. Особенно если мальчик не подозревал, что ему прижигают ноги ниже коленей или руки, если они заложены за спину. Должен сказать, что не лучше было, если прижигали тебе затылок. Тоже, доложу вам, порядочная пытка!

Лично я долго не выдерживал. При первом же солнечном укольчике взвизгивал и убирал руку. Володя — тот молча выносил пытку, точно Муций Сцевола. Однажды даже паленым мясом запахло.

Володя был не одинок. Дружки у него тоже были терпеливые. Один из них даже щеку прокалывал себе французской или английской булавкой — и ничего! Это у него получалось вроде фокуса…

И полагаю, что вовсе не надо быть догадливым, чтобы и без моих объяснений понять, что мы в тот день не занимались изучением свойств увеличительного стекла, что мы были далеки от Галилея и Левенгука и проблем, обусловленных изучением макрокосма и микрокосма. (Мне и до сих пор нравятся эти слова, которые впервые услышал в детстве.)

На ту пору проходил мимо нас некий молодой человек, на наш ребячий взгляд достаточно великовозрастный. Звали его Гриша. Ходил он в длинных брюках. (Верный старческий признак.) Работал механиком в биографе «Ренессанс». Раз или два он позвал меня с Володей к себе в будку и даже дал нам покрутить ручку проекционного аппарата…