Георгий Габолаев – Два брата (страница 2)
Из-под него выступал длинный, крючковатый нос.
Тонкие седые волосы, лёгкие как пыль, выбивались наружу и медленно колыхались от каждого едва заметного движения воздуха.
Её нельзя было назвать красивой.
Её нельзя было назвать уродливой.
Она была старше этих понятий.
От её фигуры веяло мощью – не бурной, не кричащей, а тяжёлой, оседающей.
Веяла древностью, которую нельзя измерить веками.
Старостью, в которой нет слабости.
Тленом, который не разрушает, а завершает.
Пустотой, что не пугает, а принимает.
И жизнью – упрямой, бесконечной, переплетающейся во всём.
Она не говорила.
Она не смотрела.
Она работала.
И весь зал жил её движениями.
В дальнем конце её чертога пространство вдруг дрогнуло.
Сначала – глухо.
Будто тяжёлый камень ударил в невидимый свод.
Потом – гром.
Он не раскатился – он проломился сквозь ряды станков. Нити задрожали, челноки на мгновение сбились с ритма. Воздух вспорол резкий запах озона.
Молнии ударили в пол зала, разрезая мрак белыми трещинами. Свет выхватывал колонны, ряды станков, тени нитей, и снова гас.
И закричали вороны.
Их было множество. Они вырвались из тьмы, будто сама ночь распалась на крылья. Чёрные тела вились смерчем, перья сыпались, крылья били воздух так густо, что он начинал гудеть. Крики их были хриплыми, надрывными, живыми.
Смерч из вороньих тел вращался всё быстрее.
И из этой воронки тьмы, грома и перьев шагнул он.
Вотан.
Яростный.
Высокий.
Плащ его бился, как пламя в бурю.
Один глаз сверкал холодным светом, второй – пустая тень под повязкой.
Волосы трепал невидимый ветер, и посох в его руке гудел, словно внутри него скован гром.
Он не просто вошёл – он прорвался.
– Ты обещала мне! – его крик ударил в своды, и звук, как громовая волна, промчался по всему залу.
Станки заскрипели.
Нити натянулись.
Гобелен над головой содрогнулся.
Эхо его голоса прокатилось вдоль колонн, и даже самые тяжёлые нити зазвенели тонко, словно сталь.
Уефаг одёрнула голову.
Медленно.
Сухо.
С треском суставов.
И в следующее мгновение её уже не было у станка.
Она оказалась перед самым лицом Вотана.
Без вспышки.
Без звука шага.
Просто – была там.
Так близко, что её длинный нос почти касался его груди. Тонкие седые волосы слегка колыхнулись от остатка громового ветра.
Пространство вокруг них чуть надломилось, едва слышно, будто тонкая корка льда дала трещину.
Вотан стоял напряжённый, грудь его тяжело поднималась, вороны всё ещё кружили над головой, но уже не кричали.
Уефаг склонила голову набок.
Из-под капюшона не было видно её глаз, но ощущение взгляда давило сильнее молнии.
– Уверен, что справишься, Вотан? – сказала старуха.
Голос её был тихим.
Не громче шёпота сухой травы.
Но в этом шёпоте было больше веса, чем в его крике.
И в конце фразы прозвучал лёгкий смешок.
Сухой.
Короткий.
Как треск ломкой ветви.
Два ворона тяжело опустились на плечи Вотана.
Их когти впились в ткань плаща, чёрные головы вытянулись вперёд. Они не каркали. Они смотрели. Внимательно. Жадно. Изучая старуху так, словно пытались прочитать её так же, как она читала нити.
Лицо Вотана сначала было искажено яростью – ноздри раздувались, плечи напряжены, пальцы сжимали посох так, что костяшки побелели.
Но постепенно растерянность, мелькнувшая в его глазу, исчезла.
Её сменила суровость.
Собранность.