Георгий Габолаев – Два брата (страница 1)

Георгий Габолаев

Два брата

Предисловие

Огромный зал Уефаг не имел начала и не знал конца.

Он не был построен – он существовал.

Колонны поднимались вверх так высоко, что взгляд терялся в чернильной глубине, не находя свода. Они были толсты, как горные хребты, и тонки, как застывшие жилы света. Одни казались выточенными из чёрного камня, другие – из костяного мрамора, третьи – из переплетённых нитей, уходящих в темноту. Ни одна колонна не повторяла другую, но все держали одно и то же – вес мира.

Воздух был тяжёлым. В нём висел запах сухого дерева, старой ткани и пыли, которой уже не одно тысячелетие. Холод не ощущался кожей – он был в самих нитях, в их натяжении, в их молчаливом ожидании.

Всё пространство зала было пронизано нитями. Они тянулись от пола к потолку, пересекали колонны, уходили в стены, которых не было видно. Нити разной толщины: от тончайших, почти невидимых, до канатов, тугих и плотных, как сухожилия великана.

Разных цветов: золото, тусклая сталь, матовый пепел, алый, как засохшая кровь, зелёный, как глубокие воды, чёрный – поглощающий свет.

Разных материалов: мягкий шёлк, шерсть, жёсткая проволока, жила, тонкая кожа, что-то похожее на дым и что-то напоминающее застывшую молнию.

Нити шли бесконечными рядами к ткацким станкам.

Станков было столько, что их ряды растворялись в перспективе. Они стояли плечом к плечу, уходя в даль, где даже звук становился глухим. Каждый станок работал. Каждую секунду.

Дерево скрипело. Металл звенел. Челноки били ритм.

Не громко.

Но постоянно.

Тысячи, десятки тысяч, бесконечность механизмов соединяли нити в один узор. Ни один станок не простаивал. Ни одна нить не висела без движения. Каждое мгновение что-то переплеталось, связывалось, затягивалось в узел или освобождалось.

Потолка не было видно, но там, в высоте, нити сходились в огромный гобелен.

Он покрывал всё пространство над залом.

Он не висел – он давил.

В его плотной ткани отражались лица.

Люди – в рождении и смерти.

Воины – в последнем вдохе.

Матери – в боли и тишине.

Дети – ещё не знающие своего имени.

Боги – со светом в глазах и с пустотой.

Демоны – искажённые, напряжённые, ждущие.

Тёмные боги – в тени, где нити становились толще и темнее.

Создания, что ходят по земле.

Создания, что живут под ней.

Создания, что смотрят из-за пределов мира.

Каждая душа была там.

Каждое движение оставляло след.

Каждый выбор менял плотность ткани.

Гобелен не был статичным. Он шевелился, дышал, едва заметно искажался. Когда кто-то рождался – появлялась новая тонкая нить. Когда кто-то умирал – одна из нитей обрывалась, но её концы вплетались в другие, утолщая их.

Иногда по гобелену проходила волна – едва заметная дрожь, и тогда тысячи нитей откликались одновременно.

В зале не было света.

Но всё было видно.

Мрак не скрывал – он подчёркивал.

И среди этого бесконечного пространства, среди колонн, станков и нитей, в самом центре, стоял главный ткацкий механизм.

Больше остальных.

Старше остальных.

От него расходились нити, которые не принадлежали ни одному смертному.

Толстые.

Тяжёлые.

Не рвущиеся.

И каждый удар его челнока звучал глубже, чем все остальные.

За главным станком стояла она.

Уефаг.

Существо ли.

Богиня ли.

Дух ли.

Или нечто, что существовало раньше самого слова «бог».

Она не выглядела великой в привычном понимании. В ней не было блеска, не было сияния. Она была архаизмом. Тысячелетним остатком первого движения мира. Тем, что осталось после того, как исчезли первые солнца.

Её тело было сухим и скрипучим, как старые ветви ивы, что пережили сотни зим. Каждое движение отдавалось в пространстве тихим, протяжным скрипом. Суставы похрустывали, будто ломалась тонкая корка льда. Звук этот не был громким – но он был слышен во всём зале.

Когда она сгибала пальцы – мир отзывался.

Когда она переносила вес – гобелен дрожал.

Руки её были длинными, тонкими, иссушёнными, но двигались с невозможной скоростью. Они мгновенно перебрасывали нити, направляли челноки, затягивали узлы. Пальцы цепляли золотую прядь, в следующую секунду – алую, затем чёрную, и ни одно движение не было ошибочным.

Она могла стоять у одного станка – и в тот же миг быть у другого.

Она не шла.

Она появлялась.

Легко.

Мгновенно.

И вместе с тем – тяжело.

Каждое её перемещение сопровождалось хрустом, словно трещина проходила по невидимой поверхности мира. Пространство вокруг неё будто надламывалось, но не разрушалось. Оно терпело её присутствие, как терпят древний вес горы.

Ноги её были тонкие, паучьи, сухие, чуть выступающие из-под длинного платья-балахона. Ткань волочилась по полу, цепляясь за нити, но никогда не запутывалась. Казалось, сама ткань была частью гобелена.

Лицо скрывалось под глубоким капюшоном.