Георгий Егоров – Звезда Девяти Законов: Пламень алой розы (страница 12)

– Кто вы? ― спрашивает Уин, но не получает ответа. Волшебный поток несущий его круто меняет направление, ускоряется и теперь картины окружения сливаются в одно неразборчивое полотно серых тонов.

Покой, так внезапно окутавший душу принца, настойчиво клонит в сон, в долину прекрасных грез, лишенных мирских изъянов и словоблудия тщеславных песен. Веки тяжелеют, но вопрос, оставленный без ответа, не даёт юному воину придаться дреме.

Свет пронзают сумрак. Над детьми престолов и женщиной, что несет их простилается водная гладь озера, серебряные лучи струятся из его толщи. Женщина крепче сжимает ладонь принца и устремляется в сторону неба. Они пробивают воду, но он не чувствует удара, и его одежда не намокает, будто между ним и водой есть барьер. Они восходят к источнику света. Это длится долго, и в какой-то момент принцу кажется, что он навсегда останется здесь, в водовороте слепящих бликов и отсветах далеких небес. А ещё он понимает, что совсем забыл про дыхание, но его это не тревожит, кажется, сейчас вообще нет того, что могло бы его побеспокоить.

Они вылетают из воды, вздымаются к облакам в свете полумесяца и вновь набирают скорость, нежный поток несет их над зелеными равнинами и холмами, широкими реками и тонкими ручейками; через степи и горы, леса и луга. Стаи птиц бывают им как попутчиками, так и встречными незнакомцами.

Тысячи верст остаются позади, а полумесяц не меняет места на небосводе, никак не уступает утренней заре. И как бы Уин не старался, не может разобрать знакомых мест, ни тех, что видел сам, ни тех о которых читал. ― Где мы? ― спрашивает он, но волшебный, чарующий голосвсе так же молчит.

Очертания города возникают на горизонте, женщина снижается к земле, проходят мгновения, и они уже мчаться по его улицам. Дома растут, на глазах меняя фактуры своих фасадов: множатся этажами, окнами, обрамляют стены пилястрами, разживаются балюстрадами ― они как люди, меняют свои одежды. Вместе с домами растет и сам город: иглы и часовни тянуться выше, вынуждают проулки тонуть в своих тенях; особняки и поместья принимают вид дворцов; на дорогах и проспектах возникают колоннады, соединяющиеся на перекрестках с аркадами, держащими на своих крышах висячие сады.

Диона вспыхивает в небе, её лучи окрашивают переулки в красные тона. В свете её багрового зарева Уин замечает снующие туда-сюда тени ― это люди, что возникают из ниоткуда и пропадают в никуда: горожане и купцы, солдаты и ремесленники. Но сейчас ничто не может нарушить покой принца ― никакие тайны, никакие тени.

Даже когда свет полумесяца уступает место глубокой тьме и город тонет в кровавом мраке под слабым амарантом Дионы, принц не ощущает ничего. Это просто кровь и тьма ― ничего больше. До него не доносится: ни тлен из лишенных тепла и света домов, ни вонь с загнивающих помоек, ни вой оборотней, ни звуки трапезы падальщиков, ни молитвы выживших. Проклятия умерщвленных, что пропитали каждый глоток воздуха в злосчастном городе ― и те не могут достучаться до принца.

Через изветшалые ворота потокзаносит их во двор старого замка, проводит через покрытую плесенью оранжерею и заносит в иссохший ступенчатый колодец. Здесь целое подземное царство со своей архитектурой. И снова всё меняется прямо перед глазами Уина: барельефы белой глины с композициями природы и фауны сменяются на катакомбы красного кирпича, что купаются в багровом тумане. В каждом закутке этих развалин таится что-то. Что-то голодное, что-то злобное. Готовое из страха или непреодолимого инстинкта броситься на чужака, обнажив все свои когти и зубы. Но это не волнует принца, ведь сейчас всё это просто забившееся по углам зверье, жалко стонущее себе под брюхо, что укрывается в красной дымке среди убогих развалин старого склепа.

«Куда она несет нас?» ― спрашивает себя Уин, из последних сил отгоняя от себя настойчиво напирающий сон.

Красный туман рассеивается, катакомбы с осколками базальтовых идолов сменяются на привычные коридоры Звезды Девяти Законов расписанные серебром и золотом. И вместе с ними возвращается полупрозрачная синева ледяного света, в которой витают блески голубого пепла. Только теперь они не обжигают кожу принца, а проходят мимо, подобно тому, как вода обтекает тело.

И наконец Уин различает знакомые пути волшебного лабиринта, проложенные веревками и цепями, ― значит, они уже близки к преддверию Звезды, близки к выходу. Женщина поднимает Уина и Фрию выше над землей, пол под ними усыпан истлевающими в синий прах телами.

Мысль, что среди них есть и его с Фрией люди, вырывает покой из души принца. Он все так же не чувствует боли от ноги, покусанной капканом, но трезвость рассудка возвращается к нему с каждым мгновением. А потом потокускоряется так сильно, что Уин уже не может ничего разглядеть. Пока они не достигают круглого зала, что приветствует каждого дошедшего до Звезды Девяти Законов. Поток незримой силыраспахивает перед ними массивные двери и выносит из поднебесного лабиринта в заснеженную ночь, купающуюся в лучах полной луны; сквозь метель женщина несет их по арочному мосту, у опор которого шумит вода, разливаясь пеной об острые скалы.

Уин по-прежнему ничего не чувствовал: ни холода снежных хлопьев, ни прикосновения ветра, пока они не оставили мост в десятках верст позади и не оказались в вихре кружащего снега посреди хрустальной пустоши.

Женщина остановилась, ступила на землю и опустила на неё принца, выпустила его ладонь из своей руки и тогда одним мгновением он почувствовал: холод ночной метели, боль в прикушенной ноге, тяжесть в груди и слабость в руках; услышал вой безудержного ветра, а потом… волшебный, чарующий голос.

– Людей, с которыми ты пришёл сюда, Уин, больше нет. ― Уин повернулся к женщине, теперь он наконец то мог её рассмотреть: она была молода и безупречна в своей лучезарной красоте; только её глаза были скрыты под опущенными веками. Одетая в легкое белое платье, женщина будто светилась изнутри. Принц счел её наваждением, ибо не мог поверить, что в мире есть место чему-то настолько совершенному. Она сделала легкое движение правой рукой, в которой держала ладонь Фрии и незримая сила положила колыхающуюся над землей принцессу в руки златовласой женщины, ― Никогда не возвращайтесь на Айзенфорт. ― сказала она, передавая спящую Фрию на руки Уина. Затем, босой ногой сделала шаг назад, потом второй и скрылась в волнах порывистой метели.

В последний миг принцу показалось, что её исчезающий лик багровеет кровью. Прошло некоторое время, прежде чем Уин осознал случившиеся, и если бы кто-то в тот момент смог посмотреть на него со стороны, то непременно бы принял тринадцатилетнего парнишку, что держит на своих руках девушку с зелеными волосами за недвижимый монумент, возведенный посреди хрустальной пустоши.

Глава 4 Двое посреди хрустальной пустоши

Фрия не просыпалась. Прошло больше четырех часов с того момента как неизвестная женщина оставила её с Уином в ночи заколдованного острова. Уин нес Фрию на юго-восток, в порт Исудрия. Не то чтобы он так решил после долгих раздумий, просто больше на Айзенфорте было некуда идти. За единственным исключением весь Айзенфорт был окружен кольями подводных скал; большая часть берега отвесными стенами хрусталя возвышалась десятками метров над уровнем моря. Безумные шторма и беспроглядные туманы, что обещали отправить на дно корабль всякого неосторожного капитана, крутились вокруг Айзенфорта круглый год.

― Как же холодно. ― едва различимо прошептал Уин, в его душе теплилась надежда что принцесса услышит его слова. Услышит и проснется, достанет Стикпальм и зажжет спасительный огонь. Но она не просыпалась. Её лицо оставалось мертвецки неизменным в своей безмятежной дреме: ни счастливым и ни грустным, но отстраненным, безучастным.

Под сапогами хрустели снег и хрустальная крошка, вьюга выла и норовила сшибить принца с ног. Из-за толщи снежных хлопьев редкими лучами пробивался лунный свет. Уин дрожал всем телом, до Исудрии было пять дней пути и сейчас это казалось непреодолимо долгим. Этой ночью Уин первый раз в жизни подумал о том, что умрет от холода. Синими губами он еле-слышно запел:

И вьюгам нас с тобою не сломить,

мы превозмогли шторма и океаны.

Пусть долог путь в холодной пустоши ночей,

в наших очах не померкнет пламя.

Мы шли сюда единственной дорогой,

тропой, под бременем извечной мерзлоты

и только тьма теперь довлеет перед нами.

Наш путь лежал за тем,

что можно обрести один лишь только раз,

осколок света, что твою память ещё всё бередит.

Уин остановился, встал на колени, положил Фрию на землю и начал аккуратно её потрясывать, продолжая слабо петь:

Мы прошли с тобой тропой ― темнейшей из возможных.

Нам есть теперь с тобой, что вспомнить, что сказать.

И остается нам ещё одно…

Последнее, большое.

Вернуться в мир, разбитый злом о беды скверной доли,

и с доблестью друзей живых и мертвых ныне…

Принц зашелся в приступе кашля. И не мог остановиться. В какой-то момент он подумал, что сейчас умрет, темная пелена опустилась на его взор, одна за другой разные мысли поплыли в его голове, события, никак не связанные между собой, однако все они по-своему были важны для него. А потом кашель резко затих и Уин начал опускать веки. Ещё никогда прежде сон не обещал ему быть таким блаженным, таким сладким. Непреодолимое желание увлекало принца в непроглядную бездну, во тьме которой никакие беды уже не смогут его достать, оставалось только отпустить последние чаяния и раствориться в забвении.