Георгий Егоров – Аномалия, рожденная смертью 2 (страница 9)

– Ты хорошо выглядишь, Костя. Натурально. Как жертва. Хотя всю жизнь хотел быть хищником.

Он достал лезвие. Хирургическое. И провёл по щеке. Кровь пошла тонкой линией. Потом – веко. Медленно. Осторожно. Как врач.

Костя молчал. Потом закусил губу. Кровь капала. Белоснежная простыня становилась красной. Кириллыч комментировал:

– Удивительно. Внутри вы все одинаковые. Все одинаково красные.

Это продолжалось сорок минут.

– Скажи что-нибудь на прощание.

– Да пошёл ты…– Крикнул Костя.

– Отлично. Кричи. Покажи себя настоящим.

Когда всё было закончено, он уложил тело в большой ящик. Остановил запись видеокамеры. Вытащил кассету и упаковал ее в конверт, на обороте которого была надпись:

"Тот, кого когда – то не добили, пишет сценарии для тех, кто не читает между строк."

Ящик с телом Крана ушёл в Хабаровск, где через несколько дней Павел Игнатьевич Мухин получил посылку. Видеокассета. Он включил плеер. Молча смотрел до конца. Не моргая. Не шевелясь.

На записи – Костя Кран. Прикованный. В белой простыне. И кто-то, со спины, методично убивает его. Красиво. Точно. Как будто всю жизнь это репетировал.

Когда запись закончилась, Мухин молчал. Потом закурил. И сказал сквозь зубы со злостью:

– Кто ты, сука?

Он сразу же позвонил Школьнику.

– Крана убили, – сказал без приветствий Мухин.

– Уверен?

– Мне прислали видео. Его резали. Долго. Профессионально. Отправитель видео – неизвестен.

– Как выглядел?

– Спиной к камере. Худой. Невысокий. Как старый дед. Больше ничего.

А в это время, на том самом заброшенном кордоне, где когда-то кипела жизнь Кости Крановского, Кириллыч чертил следующее имя – Григорий Куприянов. "Башка."

Он посмотрел в темноту.

– Ну что, Башка. Говорят, ты умный. Быстро мыслишь. Интересно, как ты отреагируешь на свой персональный спектакль?

Он усмехнулся. Записал имя.

И тихо прошептал:

– Живи пока, гадёныш. Радуйся последим дням своей жизни.

«ГВОЗДЬ»

Солнце низко зависло над горизонтом и казалось, цеплялось за кромки и не хотело появляться. Уличный холод был терпимым – всего минус пять, но жара ожидания сжимала плотнее любой печки. У ворот следственного изолятора уже с утра стояли машины – выхоленные, с дымящими глушителями, с тёплыми фарами, в которых клубился морозный пар. Салоны окурены, окна затянуты налётом ночной усталости. Мы ждали. Все ждали.

Я стоял у капота, курил, вглядываясь в проем ворот, будто хотел угадать, кто первым появится в нём. Рядом, угрюмый, молчал Сивый – с руками в карманах. Время тянулось. Мы ждали Гвоздя.

Он не просто отбывал срок – он выстоял. Пережил этап, пережил попытки слома, молчал, когда другие срывались на песни. Его выход был символом. Не сломленным, не уставшим – он должен был выйти выровненным, как лезвие ножа, только что со шлифовки у кузнеца.

– Пошёл, – негромко сказал кто-то сзади, и сердце сжалось.

Из глубины здания медленно распахнулась дверь. На пороге показался он – Гвоздь. В тяжёлом пальто, без шапки, с прищуром человека, для которого даже зима – не повод отступать от стиля. За его спиной – дежурный надзиратель, уже почти захлопывающий дверь за ним.

Момент – и всё сдвинулось. Люди бросились к нему, хлопки по плечам, объятия, крепкие мужские рукопожатия. Его встречали, как возвращённого короля. И когда между нами осталась пара шагов – он смотрел в мою сторону, взглядом выискивал меня в толпе. И в этот самый миг всё пошло к чёрту.

Выстрел пришёл из ниоткуда. Резкий, как хлест кнута, звук расколол воздух. Удар был точен. Из груди Гвоздя вырвало клочок одежды вместе с фонтаном крови, вперемешку с ватой и плотью, брызнувшим мне в лицо. Его отбросило назад – не просто повалило, а словно вырвало из жизни. Он рухнул на спину, с глухим стуком ударившись об бетон. По силе выстрела было понятно – это работала дальнобойная снайперская винтовка. Не охота – показательная казнь.

Я оказался первым возле него. На коленях, в грязи, в крови, подхватил за плечи, пытался приподнять голову. Его пальто намокало у меня на ладонях, рукав пропитывался алым. А лицо Гвоздя… Оно было спокойным. Даже светлым. Будто он и вправду знал, что уйдёт так – на выходе, на холоде, на глазах у всех, в миг славы.

– Держись, держись! Скорую! Быстро! – кричал я, а он уже не слышал. Последний его вдох был коротким, почти беззвучным. Тёплый пар мгновенно испарился в морозном воздухе. Он умер. Умер у меня на руках.

Атака длилась меньше минуты. Выстрел – и пустота. Идеальная работа. Ни паники, ни возни, ни бегущих фигур. Только тишина и пар от упавшего тела. Я стоял. Не кричал, не шёл по следу, не искал взглядом стрелка. Просто стоял. Сцепленный с промороженным асфальтом, на котором растекалась кровь человека, с которым я делился своими страхами, мыслями и планами. Что-то треснуло в воздухе – как стекло, под давлением внутри грудной клетки.

Гвоздь умер у всех на виду. Он умер у меня на руках. И в этом была не только боль – в этом была тревога. Начало конца.

Хоронили мы его через три дня. Торжественно. По всем канонам подземного царства. С венками от братвы с севера, с чёрными джипами, с присутствием милиции, которая предпочла смотреть сквозь пальцы. Холод жал и пощипывал уши и нос. Земля над свежей могилой обволоклась клубами пара от скопления людей и возникло такое чувство, будто испарялась сама.

Гроб – тяжёлый, массивный, лаковый. Внутри – не просто тело. Там лежал страх. Страх всех, кто ещё верил в старые понятия. В кодексы. В неприкосновенность авторитета. Он был не просто мёртв – с ним умирала уверенность, что «по правилам» ещё кто-то играет.

Первым приехал Костыль. Мрачный, словно вырезанный из гранита, с лицом без времени. Потом подошёл Муха – Павел Игнатьевич. В пальто, в чёрных кожаных перчатках, с лицом оперативника, который уже чует, куда ведёт кровь.

После прощальной речи, в холле крематория, он подошёл ко мне, взял за локоть и негромко спросил:

– Какие мысли, Федя? Что вообще творится?

– Мыслей нет, Павел Игнатьевич. Остались одни эмоции, – ответил я, глядя сквозь него.

Мы отошли от толпы. Молча двинулись по аллее. Пять минут шагали между могил, пока не вышли к свежим захоронениям. Я остановился у одного. Положил букет. С цветной фотографии в рамочке, нам улыбалась Карина.

– Не верю в совпадения, – сказал я, глядя на неё. – Кто-то бьёт по мне. Целенаправленно. Сначала Карина. Потом Кран. Теперь – Гвоздь. Кто следующий? Ты, Павел Игнатьевич? Или Башка? Или, может, Рапира? А может и я сам.

– Думаешь, это "Ковчег"?

– Уверен. Когда я искал её, – кивнул я на могилу, – вышел на одного человека. Гранат. Он – центральное звено. Не просто исполнитель. Это был заказ. Демонстрация силы. Послание. И адресат – я.

– Гранат не проговорился, кто заказчик?

– Не тот уровень, чтобы проговорился. Они – краповики. Репутация у них выше денег. Не сдадут.

– И откуда эта структура взялась? Я про неё не слышал. Как мимо прошли?

– Полгода назад активизировались. До этого – тишина. Ни слуха, ни духа. Потом – будто кто-то влил в них деньги. Сразу пошли заказы, и что хуже – все выполнены. Чисто. Без осечек. Люди говорят, что это сотрудники МВД. Действующие. Просто на особой подработке, от службы.

– Вот это у вас замесы… – Муха качнул головой.

– Не у вас, Павел Игнатьевич. У нас. Эта структура уже вышла на рынок. И скоро – запомни мои слова – волна пойдёт по всей стране. Авторитеты будут падать, один за другим. Это зачистка. Сейчас вообще не модно быть бандитом. Сейчас модно быть депутатом. Или бизнесменом. Потому и надо легализоваться. Не хочу, чтоб ты приходил ко мне на могилу с цветами.

– Сплюнь. И по дереву постучи, – усмехнулся Муха, криво, без радости. – Но идея правильная. С активами – надо решить. Обсудим с Костылем. Старик, похоже, сыпется. Третий инсульт – это не шутка. Усилим охрану, Федя. Будем смотреть в оба. Но, чую, не последняя это наша встреча на кладбище.

– Вот и я о том же. А теперь – поехали. Помянем. Пусть земля ему будет пухом. Он этого заслужил. Умер, свободным человеком.

«ХИММАШ»

Мороз вцепился в город, как хищник в глотку – зубами, когтями. Прошло всего четыре дня с тех пор, как мы простились с Гвоздем, а уже казалось, что земля замерзла не снаружи, а изнутри – как будто сама смерть вдохнула холод в кости Москвы. Снег хрустел под ногами, будто стекло – хрупкое, режущее. Я сидел в секретном офисе над автосервисом, один, с сигаретой в зубах, уже четвёртой подряд. Дым забивался в глаза, резал, но я не моргал. Телефон лежал на столе – черный, безжизненный. Молчал, выжидал. Так же, как и я.

Дверь распахнулась без предупреждения – вошёл Сивый. Шапка натянута до бровей, от куртки пахло дорогим парфюмом и сигаретами. Он выглядел так, будто ночь жевала его, но не проглотила.

– Здорово, Федя, – пробормотал он, проходя мимо, – надо поговорить.

– Говори, – коротко бросил я, не оборачиваясь.

– Муха сказал, ты копаешь под Граната и «Ковчег»?

– Не копаю, – в голосе не дрогнуло ни капли, только сталь под кожей. – Я уже под ними. Он был рядом с Кариной в её последние дни. Не как охотник, а как тень. Не трогал, но присутствие чувствовалось. Он сказал мне, где её искать. Просто. Без давления. Как будто уже знал, что я найду её мёртвой.

Я прикурил пятую, затянулся глубоко – как будто хотел вдохнуть в себя боль, чтобы она не мешала думать.