Георгий Егоров – Аномалия, рожденная смертью 2 (страница 8)

На диване Кириллыч мысленно аплодировал. Не просто так, не из вежливости, а с настоящим восторгом. Он любил такие моменты. Любил, когда всё складывается почти идеально.

Но в глубине души он знал – всё только начинается. Феде пока рано понимать, кто за этим стоит. Рано догадываться, кто тянет за нитки. Рано знать, что он жив. И что месть будет не просто актом возмездия, а чем-то большим. Личным. До дрожи. До безумия.

Он проводил взглядом машину, на которой уехал Школьник, прищурился, будто запоминая номер, и медленно встал. Возбуждение от увиденного било по нервам, по венам, по пальцам. Он заёрзал на диване, потёр ладони одну об другую, как старый фокусник перед трюком.

Пора. Пора запускать механизм возмездия. Настоящего. Мучительного.

И да – он сделает это красиво.

ГЛАВА 5 «СНЕГ, КОТОРЫЙ ПАХНЕТ ГНИЛЬЮ»

Снег ложился густо и прятал под собой всё, что давно перестало быть нужным – треснувшие дороги, покосившиеся будки, старые остовы машин. Здесь, на Дальнем Востоке, всё происходило неторопливо. Даже смерть.

Кириллыч прибыл сюда один. Без следов. Он не мог позволить себе ошибку: появление вооружённой группы привлекло бы внимание северных людей, у которых слухи ходили быстрее ветра. Поэтому он дал указание своим людям, поодиночке прибыть на это место. Он прибыл не на разборку. Он пришёл за местью – тонкой, хирургически выверенной. Это не должно стать убийством. Это было постановкой. Репетицией финала. Кириллыч готовил её неделями. Ждал, пока сойдутся все элементы, пока каждое имя в его голове не встанет на своё место, как фигура в шахматной партии. Когда всё совпало, он улыбнулся так, как улыбается врач, которому наконец доверили операцию на открытом сердце.

Его прежний облик был уничтожен. Пластические хирурги стерли лицо, как карандаш на бумаге. Он сбросил сорок килограммов, и вместе с жиром ушли прошлое, память, лицо. То, что осталось, уже не знало сожаления. И в списке тех, кто должен исчезнуть, значился Костя Крановский.

Он был не просто мишенью. Он был человеком – гнилым, скользким, привычным к предательству и манипуляции. Он выживал за счёт языка, хитрости и умения сливаться с обстоятельствами. Но не сейчас. Не с Кириллычем. Он был частью окружения Школьника, а значит, приговорён.

Старый кордон на Индигирке стоял пустым со времён Союза. Здесь была метеостанция, потом воинская часть, потом пустота. Здесь не ловила связь. Здесь не ездили машины. Здесь не искали людей. Здесь было слишком далеко – даже для тех, кто привык к дали. И потому – идеально.

Кириллыч прибыл на третий день после прилёта. На снегоходе он привёз дизельный генератор, спутниковую технику, камеры, тёплую одежду, ножи, пластиковые стяжки – и конверт. Бумажный, для Павла Игнатьевича Мухина. Он не собирался передавать его лично – не та форма. Но он знал, что содержимое видеокассеты будет понято с первого взгляда. Без подписи. Без даты. Но прежде – спектакль, первая часть которого была успешна проведена его людьми.

На большой земле, там, где когда-то бегал босиком по пыльным улицам и кидал камни в собак Школьник, Костя Крановский, известный как Кран, давно стал человеком, к которому шли на поклон. Он был не просто уважаемым – он был главным. Смотрящий за городом, хозяин слова и дел, человек, от чьего кивка могла зависеть судьба любого, кто жил под его тенью.

Когда до него дошла весть, что в город пожаловали московские бизнесмены и хотят личной встречи, он не удивился. Такие новости были для него не поводом к тревоге, а возможностью заработать. Деньги, власть, влияние – всё это пахло одним и тем же – выгодой, и Костя умел чувствовать её на расстоянии.

Встреча прошла тепло, почти по-дружески. Москвичи вели себя уверенно, говорили складно, а главное – предлагали проект, который обещал приличный куш буквально из воздуха. Старый кордон на Индигирке, заброшенный и забытый всеми, должен был стать местом их будущей стройки. Костя слушал, кивал, улыбался. Слишком заманчиво, чтобы просто так отказать. Деньги не пахнут, особенно если они с Севера.

Но прежде, чем ставить подпись, он решил взглянуть на всё сам. Ему было мало бумаг и презентаций – Костя верил только глазам. Хотел убедиться, что не продешевил, что москвичи не скрывают чего-то. Слишком гладко всё шло, чтобы быть правдой.

Поездка выглядела обычной деловой проверкой. Всё было устроено на высшем уровне: стройка аэродрома, техника, рабочие, документы, баня, водка, девчонки – всё как надо. Настолько реалистично, что даже у бывалого волка не возникло ни единого подозрения.

Костя не задавал вопросов. Он привык, что мир крутится вокруг него. Он считал себя бессмертным, человеком, которого нельзя провести. Он умел превращать любую опасность в приключение, любую угрозу – в повод поднять тост. Особенно когда рядом не было тех, кто привык копать глубже – Следственного комитета, прокуроров, журналистов.

Он ехал на Север не как на риск, а как на праздник. Не знал только одного – что праздник уже давно накрыт, и накрыт именно для него. На кордон его доставил молчаливый водитель на снегоходе. Высадил у входа и уехал. Не попрощался. Не оглянулся. Костя почувствовал укол – что-то не так. Но было уже поздно.

Он вошёл осторожно, но без страха. Печка горела ровно, запах дыма и жареного мяса щекотал ноздри. На столе – хлеб, мясо, бутылка. Всё будто ждало хозяина, который вот-вот вернётся. Костя огляделся. Тишина стояла такая, что слышно, как потрескивает полено.

Другая дверь приоткрыта. Из щели – мягкий, колеблющийся свет. Костя толкнул её плечом. В спальне – девушка. Обнажённая, связанная, со следами побоев на лице. Кровь засохла на губах, глаза открыты, но будто пустые. Она не просила о помощи, не дрожала, просто лежала и смотрела сквозь него, как сквозь туман.

– Ни хрена себе сюрприз… – пробормотал Костя, сбрасывая куртку на спинку стула. Шутка вышла глупая. Воздух в помещении стоял тяжёлый, вязкий.

– Аууу? – окликнул он, оборачиваясь к двери. – Где все?

Ответа не последовало. Только скрип половиц где-то за стеной. Потом – хлопок. Дверь позади захлопнулась, и щёлкнул замок. Металл, как выстрел, ударил по нервам. В тот же миг ожил экран, висящий в углу комнаты.

Картинка пошла рваная, словно из старого архива: Септолах. Те самые кадры. Бойня. Он, Школьник, Муха и Башка – в крови, среди тел бойцов Кириллыча. Вспышки огня, крики, стон. Всё, что он давно похоронил в памяти, вырвалось наружу.

По спине побежал холодок. Неужели его нашли? Неужели эта поездка – не сделка, а ловушка?

И тут заговорил голос. Негромкий, ровный, со старческим сипом, но с силой, от которой мороз поднимался по коже:

– Добрый вечер, Костя. Мы с тобой ни разу не виделись. Но ты, наверное, думал, что всё забылось?

Костя сделал шаг вперёд, словно пытаясь увидеть того, кто говорит. Экран мигал, комната стала тесной, будто воздух сгущался вокруг.

– Кто ты, мать твою?! – рявкнул он.

Ответом был свет. Ослепительный, режущий. Потом – тихие шаги за спиной. Он не успел обернуться. Удар по голове был точным, с выверенной силой. Девушка, та, что лежала на кровати, теперь стояла над ним с железной трубой в руках.

Костя увидел её глаза – пустые, как у марионетки. И перед тем, как темнота сомкнулась, успел понять одно – это конец.

Он очнулся связанным. Руки затянуты в хомуты. Он пытался кричать, но голос тонул внутри ткани.

Кириллыч вошёл тихо. Без слов. Девушка умерла мгновенно – пуля в голову, и тишина стала полной. Она сыграла свою роль. Он не спешил. У него не было гнева. Была только точность. Только холодная решимость.

Его люди погрузили Костю в сани, прикрыли брезентом, скрепили цепями. Вокруг – ночь. Снег. Ветер. И никого. Вторая база находилась ниже по течению. Там не осталось никого, кроме льда и тишины.

Они положили тело на полу, снял мешок. Свет ударил в глаза. Желтый, ядовитый. Пахло мазутом, навсегда впитавшемся в пол.

Минут тридцать Костя сидел в тишине и проклинал себя за то, что он не взял с собой пацанов. Понадеялся на свою неуязвимость. Вот итог. А пацаны предлагали с ним поехать, но он же Кран. Его слово закон. Дурак.

Через некоторое время в дверь вошёл Кириллыч. Без маски.

– Живой? «Это радует», – сказал он, присаживаясь. Костя пытался говорить. Но голос предал.

– Неужели не узнаешь? – спросил Кириллыч.

Костя замер и смотрел ему в лицо, в глаза.

– Нет. Кто ты?

– Я Матвей Кириллыч. Тот самый, которого ты со своими дружками не добил в Септолахе.

– Это… невозможно…Ты мертв.

– Возможно. Я выжил. А теперь каждый из вас получит сполна. За всё. По-своему.

Он встал, пошёл к двери, но остановился.

– Я думал – убить тебя быстро. Но потом понял: это неуважение. К тебе. К себе. К зрителю.

Костя вздрогнул.

– Какому зрителю?

Ответа не последовало. В комнате загорелись экраны. На одном – фото Мухина. На другом – фото Башки. На третьем – фото Школьника. И это всё – для них.

Кириллыч вставил кассету в видеокамеру, направленную на Костю.

– Ты станешь актером кино. Посланием. Не для суда. Для тех, кто думает, что всё можно забыть.

Он улыбнулся.

– Раздевайся.

– Зачем?

– Раздевайся, – с более жестким нажимом в голосе сказал Кириллыч.

Кран снял одежду. Остался в нижнем белье. Кириллыч подошёл, накинул простыню, обмотал цепь. Приказал сеть на пол.