Георгий Егоров – Аномалия, рожденная смертью 2 (страница 7)

Третий удар попал в живот. Воздух вышел из неё, как из проколотой шины. Потом хрустело – плечо, локоть, пальцы.

Кириллыч стоял у стены. Смотрел. Не вмешивался.

Когда она обмякла, всё было как в замедленной съёмке. Беззвучно. Как будто рухнуло что-то важное – не человек, а вера, надежда, свет.

Он подошёл к ней, присел снова.

– Финальная сцена, милая. Ты даже не актриса. Ты – декорация. Но красивая, чёрт возьми. Спасибо тебе за это.

Он поднял арматуру. И опустил. Один раз. Второй. Третий.

Когда всё закончилось, подвал был тихим. Даже вода больше не капала. Как будто и она испугалась.

Карина лежала на полу. Лицо – неузнаваемое. Кости – вывороченные. Руки – сломаны под неестественными углами.

И только глаза… даже мёртвые – смотрели куда-то в пустоту. Туда, где когда-то был Фёдор. Туда, где была любовь. Где было солнце. Где она ещё была человеком.

А теперь – нет.

«ОНА МЕРТВА»

Юго-восточный Административный округ Москвы. Заброшенная станция на отшибе промзоны, где асфальт прорастает зеленой травой, а небо вечно цвета угля и гари. Территория старого техобслуживания – облезлые ворота, ржавые цепи, и стальные буквы над входом, покосившиеся, будто после перестрелки.

Я не стал красться. Я точно знал, что меня ждали и они знали, что я приду. Тогда смысл играть в невидимого партизана? Это была бойня. А на бойню не ползут по-пластунски. Я подошёл к боковому входу, выстрелил в замок и пнул дверь.

Внутри – тишина с привкусом пороха. Одинокий светильник качался под потолком, как маятник, отсчитывая секунды до финала. Я переступил порог – и всё вспыхнуло. Мгновенные вспышки – пистолеты, автоматы, залпы. Меня ждали.

Но я видел раньше, чем они стреляли. Я – не совсем обычный. Читер? Возможно. Просто, когда курок дёргается, я вижу вспышку, ощущаю вздрагивание воздуха, и выныриваю из линии огня раньше, чем металл рвёт плоть. Не выбирал – просто так вышло. Такая "награда" после смерти. Но это не значит, что я неуязвим и бессмертен.

Я юркнул за верстак, откуда рикошетили пули. Металл гудел. Вслепую выстрелил пару раз в сторону стрельбы, сместился в сторону, снова укрылся. Патроны закончились неожиданно – не думал, что придётся палить больше восьми раз. Если бы знал, что будет такая война, взял бы пулемёт Максим с ленточкой на сотню.

Тишина снова опустилась. По мне больше не стреляли – стрелять в невидимое бессмысленно. Я скользил между мёртвыми промышленными станками, как тень.

Первый попался молодой парень. Он стоял и напряженно всматривался в темноту, пытаясь уловить мой силуэт. Я схватил молоток из ящика, метнул без особой надежды – и сам оторопел: металл врезался ему в висок. Такой бросок можно было отнести к разряду: один бросок на миллион. Он рухнул с хрипом, будто перерезанная марионетка. На поясе у него висел пропуск. Я сорвал его, приложил к щиту – дверь дрогнула. За ней вела лестница вниз. Пока все обыскивают верх, я спускаюсь в самое нутро.

Там пахло плесенью, дизелем, потом. И – страхом. Страх въедался в бетон, как масло в бумагу. Ни один допрос не обходится без него.

Внизу было трое.

Первый – не успел даже выговорить вопрос. Его слова «Ты кто, м…» оборвал лом, вошедший в грудь. Один удар – один хруст. Он сложился, как складной стул.

Второму лом пробил бедро – я сделал это намеренно. Чтобы он не умер. Чтобы закричал. Чтобы позвал третьего.

И тот вышел. Тот, ради кого второй кричал.

Профессионал. Машина. Руки – булыжники, плечи – как бетонные плиты. Мы встретились глазами. Дальше пошло без слов.

Он ударил первым. Целился в грудь – я откатился, но всё равно гул от удара был такой, будто проломился пол. Я ответил – в горло. Он увернулся и подставил плечо, вцепился в меня, и мы покатились по полу, как две бешеные собаки. Вместо визга – хрип, удары, кровь.

Он сломал мне нос. Я выбил ему зубы. Он тянулся к шее – я вогнал ему отвёртку под челюсть. Он вздрогнул, как выброшенная на берег рыба, и затих. Быстро. Из его рта брызнула кровь и залила мне все лицо.

Я поднялся, шатаясь, сквозь звон в ушах. Кровь текла по губам. Нос хрустел. Я сжал его, вставил хрящ на место. Боль была такая, что мир поплыл, но я выдержал.

Коридор тянулся до двери с кодовой панелью. Я приложил пропуск. Щёлкнул замок.

Подвал пах смертью. Запах боли вёл меня, как волка. Комнаты были пусты. Только камеры с красными точками, смотрели, фиксировали, но мне было всё равно.

Она лежала в одиночке. На полу. Сломанная. Руки, ноги – в неестественных углах. Губы – в крови. Вся – как выкинутая кукла.

Я не кричал. Не звал. Я просто опустился рядом. Закрыл ей глаза.

Потом – поднял. Осторожно. Как ребёнка. Как будто она просто спит. Как будто ей нужно домой.

Я нёс её на руках, по коридорам, мимо трупов. Через всё дерьмо, в которое её втянули. Оставил её у двери – и пошёл добивать тех, кто ещё был на верху.

Они уже не ждали. Расслаблены, уверены в себе, как павлины на параде. Некоторые даже начинали улыбаться. Но это была их последняя мимика в жизни. Я перерезал их быстро, тихо.

Уже на улице, когда я нёс Карину к машине, к промзоне подъехал джип. Вышли четверо. Грузные, рослые, одинаково одетые. Молчаливые. Уверенные.

Я аккуратно положил тело Карины на заднее сиденье. Закрыл дверь и посмотрел на них.

Они шли без оружия. Хотели сломать меня кулаками. Тогда-то я и вспомнил, что вот об этих ребятах шла речь в информации – краповые береты.

Я уже дрался с четырьмя одновременно. Это было в Малайзии. Тогда я проиграл. Сильно. Меня отработали, размазали, дали понять, кто тут альфа-самцы, а кто еще не дорос.

Теперь было похоже. Двое спереди, двое сзади. Классическая расстановка. Я ощутил дежавю. Но стоило мне пропустить мимо себя первый удар – и всё стало ясно. Эти не малазийцы. Эти – ленивые увальни.

Я уклонялся, смещался, заставлял их мешать друг другу. Именно так хотел тогда – но не получилось. Здесь получилось.

Подсел под удар, пробежал вперёд, и вложил левый крюк в челюсть ближайшего. Мой тренер, покойный Евгений Сергеевич, говорил: «Какой бы ты ни был здоровый, подбородок не накачаешь». Он оказался прав – противник рухнул, как мешок с цементом.

Остальные не отступили. Продолжали ловить меня, как загонщики кабана. Один споткнулся, чуть нагнулся – этого хватило. Я врезал ему в нос. Перегородка хрустнула, мозг сдался. Он умер стоя. Опустился на колени, как на молитву, и рухнул.

Двое оставшихся вытащили ножи. Перочинные? Нет. Скорее – мачете. Откуда они их вытащили – загадка, но теперь эти клинки свистели в воздухе, выталкивая меня к стенке.

Походу, я влип.

«КИРИЛЛЫЧ»

Недалеко от того самого места, где развернулся бой между Школьником и бойцами "Ковчега", в старом офисе с закопченными окнами и затхлым запахом кофе из прошлого века, на мягком кожаном диване, больше похожем на кресло босса из нулевых, сидел Кириллыч. Перед ним – большой монитор с выводом изображения с камер видеонаблюдения, который отражал всё, что происходило в промзоне, как на ладони.

Он смотрел внимательно. Видел, как Федя подъехал, как с ходу начал перестрелку, будто пришёл не спасать, а громить. Как вошёл внутрь, как двинулся в подвал. Видел, как вынес на руках девушку – изломанную, растерзанную, мертвую.

Кириллыч не собирался просто так отпускать его. Это был спектакль, и он должен был идти по сценарию, написанному кровью и злостью. Когда Федя только начал подниматься с ней наверх, Кириллыч вышел на связь с Гранатом и коротко бросил команду:

– Отправь в промзону четверых. Финальный раунд.

Это было не желание остановить Школьника – наоборот. Он хотел его видеть в бою. Хотел, чтобы он вымотался, чтобы ощутил, как тяжело даётся жизнь, когда каждый следующий шаг, как по острию лезвия, когда тебя могут лишить близкого одним ударом. Чтобы прочувствовал – всё имеет цену. Особенно спасение. Особенно любовь. Особенно месть.

Он откинулся на спинку, скрестил пальцы за головой и смотрел, как Федя отправил одного бойца в нокаут левым хуком – всё было чётко, выверено и отработано сотни раз. Второй умер красиво, театрально, как будто специально для экрана – кровь, падение, медленный поворот головы.

Осталось двое. И тут началась настоящая пляска. Они синхронно вытащили тесаки – длинные, тяжёлые, как будто с мясокомбината. Резкие дуги клинков прорезали воздух, прижимая Школьника к стене. На секунду Кириллычу показалось – всё, конец. Сейчас его разрубят пополам и на этом закончится весь его план, не успев даже толком стартануть.

Но не тут-то было.

Федя прочитал движение одним взглядом. Он легко провёл прямой удар в голову ближайшему бойцу, сместив тому прицел, и этого короткого удара хватило, чтобы тот, не рассчитал расстояние и полоснул своего напарника. Тот даже не понял, что произошло – широкое лезвие мачете с чавкающим звуком вошло в его череп наполовину. Он застыл, будто задумался, потом начал оседать, теряя опору и жизнь одновременно.

Боец, который нанёс удар, в ужасе смотрел, как его напарник падает на землю. И в этот момент Федя, не теряя ни секунды, подхватил с перепачканной земли тот самый мачете и всей массой, с размаху, вогнал его в горло оставшемуся.

Удар был сокрушительный. Клинок разрубил шею, как хрупкий кабель. Голова отлетела вбок, покатилась по бетону и застыла у стены.

Бой был окончен.