Георгий Бржезинский – Люди и Псы (страница 6)
“А ведь она права была, красавица,– горестно подумал Долгов, отчаянно вглядываясь в темноту.– Только я не с утра накушался, а с вечера. А я еще обижался, скотина! Молочко таким надо пить, а не спирт!”
Он мгновенно забыл о натертых до крови ногах, о муторной тяжести в желудке и усталости, о морозе с крепким ветерком. Он вскочил на ноги и как на крыльях понесся обратно, изредка останавливаясь лишь для того, чтобы нагнуться и прощупать тропу.
Долгов пробежал уже порядочно, а дороги все не было и не было. Наконец уткнулся в какой-то длинный бугор, облизанный ветрами до густой жухлой травы. Вконец растерянный, устало перевалился через него и… провалился в овраг, оказавшись по пояс в снегу. Он как-то весь безнадежно обмяк, не хотелось даже шевельнуть рукой.
“Все. Хватит. Я не заяц… петлять тут. Привал с дремотой.”
Но, сообразив, чем это пахнет, собрал последние силы и довольно еще резво выбрался обратно на бугор. Отдышавшись, снова стал ползать по насту в поисках тропы, которая подло заманила его в эту погибель.
Тропы как и не бывало. И невозможно понять, в каком месте он умудрился выпустить ее из-под ног. Наверно, когда начался этот плотный наст, по которому удобно было ступать. Он тогда вообще перестал смотреть под ноги, а зевал по сторонам, приглядываясь к кустам.
Теперь он брел наугад. Какое-то кустистое место показалось ему знакомым. С проснувшейся надеждой ринулся к нему, но с досадой заметил, что невдалеке чернеют еще несколько таких же, похожих.
“Ночью мне не найти ни тропы, ни дороги,– думал он.– Пока я еще не так далеко забрался, надо как-то переждать да рассвета.”
Это оказалось единственным верным решением. В далеком, туманном детстве он читал что-то о снежное убежище на случай пурги. Вот ведь правильно умные люди говорят: чтение – лучшее учение…
С трудом наломав ворох мерзлых, неподатливых веток, Долгов начал сооружать жалкое подобие шалаша чуть больше собачьей конуры. Как здорово. Что перчатки у него не на рыбьем меху, как куртка!.. Наломав кусков наста, обложил ими убежище, плотно обсыпал стенки снегом и утрамбовал валенками. Закончив, неуклюже на четвереньках забрался внутрь, по-собачьи свернулся калачиком на подстилке из веток и жухлой травы.
“Дела не так уж плохи,– подумал.– Главное – не паниковать… и не отморозить чего-нибудь такое…”
Как же теперь ему пригодится подаренная фуфайка! Она как в воду глядела, красавица станционная!
Немилосердный ветер уже не терзал вконец измученного Долгова, и он успокоился: конурка да фуфайка спасут его, вполне можно выдержать до утра.
Прошло совсем немного времени, и он с тоской понял: это всего лишь иллюзия человека, которому когда-то впотьмах удалось добраться от спальни до туалета и при этом не разбить себе лоб. Тело, согретое спиртом и беготней, теперь жестоко расплачивалось за обман.
Началось с пальцев на руках и ногах. Они окоченели. Их уже больно пощипывало. Ноги, спина, грудь… мороз доставал всюду. Начинал бить крупный озноб, зубы стучали так, что хоть придерживай рукой челюсть.
Какое-то время Долгов еще крепился, но когда с удивлением почувствовал в теле подозрительную легкость, невесомость, он в испуге выскочил вон, обрушив свое легкомысленное укрытие. Сделал несколько неуверенных шагов. Ноги превратились в деревянные ходули. И о таком он тоже читал в какой-то весьма полезной, поучительной книжке.
Долгов сорвался с места и припустил во весь дух, делая большие круги вокруг своего бывшего “жилища”. Наконец выдохся. Но и согрелся немного. Подумал:
“Что ж я, дурак, кругами-то бегал? Если бы по прямой, может, со страху до буровой добежал”.
Направление он не выбирал – просто пошел себе и пошел в ночь. Наугад, без страха и сомнений.
Скоро начался затяжной уклон, поросший низкорослым еловым лесом. Наст кончался, снег становился все глубже. Идти было неимоверно трудно, но Долгов пробирался все дальше, совершенно не соображая, зачем его сюда понесло. Когда он попадал в глубокие сугробы, то начинал отчаянно разгребать их руками в перчатках. Валенки давно были забиты снегом и так плотно, что голенища превратились в ледяные тиски. Пусть. И спина пусть мокрая. Потеешь – значит, еще живой.
“Сам во всем виноват,– спокойно думал Долгов.– Сам. Не надо было рыпаться на север этот дурацкий, не надо было спирт жрать, и шпарить не надо было за Дидэнко этим раскормленным. Ничего не надо было. Вперед тебе наука, идиоту.”
Он вдруг остановился и хрипло, нервно захохотал:
– Вперед наука! Ха-ха!.. Очень пригодится мне эта наука!..
Резко оборвав смех, словно испугавшись собственного голоса, он подумал:
“Господи! Помоги! Свечку поставлю…”
Снег, снег, снег… Долгов стал подумывать, не повернуть ли обратно, туда, где наст. Если все равно, куда идти, то лучше идти по твердому. Только ведь сил не хватит забраться вверх по уклону, уж лучше вниз.
И тут он наткнулся на тропу. Не веря в удачу, с волнением ощупывал ее.
– Га! Га-га,– вырвался у него то ли смех, то ли рыдание.– Прибежала, дура!
Пошел по тропе. Вскоре открылось широкое безлесное пространство, похожее на озеро. Кажется, оно и есть – озеро. По берегам угрюмо, безжизненно темнел лес. Противоположный берег тонул в темноте, смешанный со снежными вихрями. Постояв в раздумье, решил, что на озере не спасешься. Спокойно повернулся и пошел обратно по тропе.
Взобравшись на косогор, остановился перевести дух. Взгляд случайно скользнул назад, в сторону озера. Глянул и похолодел от страха: следом за ним по тропе быстро приближались две горящие точки. Волк! Это мог быть только он.
Быстро оглянувшись по сторонам, Долгов понял, что бежать бессмысленно. Он бросился к кустам и стал лихорадочно выламывать ветку потолще, не думая о смехотворности этой затеи. Выломал!
Горящие глаза, приблизившись метров на десять, замерли на месте. Прикидывает, с чего начать…
Выставив вперед ветку, Долгов до боли в глазах всматривался в мрак, пытаясь разглядеть зверя. Едва различимый силуэт шевельнулся и неуверенно стал приближаться. Приближаясь, зверь все отчетливее превращался… в белую лайку. Она шла и приветливо помахивала хвостом.
Долгов бессильно отбросил ветку.
– Ну, что ж ты… предупреждать надо,– растроганно пробормотал он.– Откуда ж ты такая хорошая?
Он заметил, что лайка хромает на правую заднюю ногу. Приглядевшись, увидел беспомощно болтающуюся культяпку. Сердце Долгова дрогнуло, он наклонился, погладил ее по голове и прошептал:
– Значит и тебе несладко, дружок. Хорошая ты моя, красивая собачка.
Обнюхав человека, лайка отбежала немного назад по тропе и призывно тявкнула.
– Хм,– удивился Долгов.– Никак приглашаешь? Наверно, где-то недалеко хозяин твой.
И Долгов двинулся за ней назад, к озеру. Пошли по льду. Лайка не торопилась, не убегала вперед. Так прошли с полкилометра. Внезапно вдали мигнул огонек.
– Ну, слава Богу,– вздохнул Долгов, стянул с руки перчатку и неумело перекрестился.
Собака вела себя беспокойно: навострив уши, замирала на месте, вслушиваясь в противоположный конец озера. Внезапно сорвалась с места, громко пролаяла и в секунду исчезла в темноте, словно была она не на трех лапах.
Свет все приближался. Он то исчезал, то вновь загорался призывно, пробивая снежную круговерть. Время от времени лайка подавала голос, приглушенный расстоянием и завывающим ветром.
“Что за люди там?”– с тревогой подумал Долгов, остановившись передохнуть.
Вдруг из темноты вынырнула белая лайка и залилась восторженным лаем, беспрестанно виляя хвостом. Через минуту Долгов различил силуэт человека, из-за плеча которого торчал ствол ружья. Незнакомец приблизился, молча и внимательно оглядел Долгова. Высокий, широкий в плечах, заросший густой бородой, он слегка смахивал на цыгана.
– С буровой?– спросил наконец.
– Нет, только направляюсь туда. Машина застряла, а я заблудился…
– Пошли,– коротко бросил незнакомец, повернулся и двинулся на огонек, поправив на плече ружье.
Долгов старался не отставать. Ближе к концу озера над белой гладью возвышался небольшой островок, заросший кустарником. На берегу из сугробов одиноко выглядывала ветхая землянка с тускло освещенным окошком.
Отряхнув от снега ноги, зашли внутрь. Вполсилы горела керосиновая лампа с отколотым сверху стеклом. Она высвечивала из полумрака широкие нары с ворохом старой одежды, полки на стенах. В углу топилась печка, наполняя землянку теплым, но удушливым ароматом еловых дров. Они звонко потрескивали, язычки пламени то и дело вырывались наружу через щель над дверцей. На плите шумно кипел черный от копоти чайник, выпуская из носика упругую струю пара.
– Хорошая у тебя собака,– сказал Долгов, благодарно поглядывая на лайку.
Хозяин кивнул, сказал, чтоб располагался без стеснения. Впалые глаза его смотрели с мягкой, доброй усмешкой, отчего Долгову стало как-то покойно и уютно в этой убогой землянке.
Вслед за хозяином он скинул фуфайку, с трудов стянул с ног мокрые, заледенелые сверху валенки, вытряхнул из них снег под порог и положил поближе к печке голенищами вперед. Выкрутил носки и развесил их на жердочке. На пятках красовались кровавые мозоли. Не мозоли даже, а прямо рваные раны. Ничего. Теперь это ничего… Устало присев на корточки, блаженно щурясь, протянул озябшие руки к теплу. Собака доверительно улеглась рядом, украдкой наблюдая, не вытащит ли он из кармана какое-нибудь угощение.