Георгий Апальков – Рассказы о животных (страница 21)

– А кто ближе всего к нему подобрался?

– 7371.

– И как он, 7371? Смог почуять зайца? Чем он пах?

– Ничего я не почуял, – отвечал 7371, пребывавший в послеобеденной меланхолии, – Пыли только наглотался, и всё.

– Эх-х! Ну ничего! Завтра кто-то из нас пойдёт, пока вы отлёживаться будете. Уж мы-то этому зайцу…

Вдруг, со стороны двери, из которой обычно появлялись люди, донёсся хриплый, сдавленный смех. Принадлежал он Спартаку – старому и тощему грейхаунду, который единственный из всех присутствовавших находился вне клетки. Спартак имел привилегированное положение за свои прошлые заслуги. За какие именно – никто не знал: Спартак был замкнутым и немногословным типом, и особо ни с кем не общался. Да и расспрашивать его никто ни о чём не стремился: он был чужаком, раз не жил в клетке и не принимал участие в погонях за зайцем, а значит – о чём с ним говорить? Но вот, Спартака рассмешило что-то, и все остальные номера замолкли, ожидая, что старый грейхаунд скажет своё слово. Но, когда его хриплый смех стих, он замолк, положил голову на лапы, как и прежде, и не сказал ровным счётом ничего.

– Тебе что-то смешным показалось? – спросил Спартака 6814, клетка которого была ближе всех к выходу.

– О, нет, нет, извините, джентльмены. Ничего смешного. Совсем ничего.

И, вопреки собственным же словам, Спартак снова захохотал: на этот раз ещё живее и бойче.

– Ну давай уже, скажи! – не унимался 6814, – Поделись радостью! Мы тоже посмеёмся, а, пацаны?

– Ага, – подхватил кто-то, – Чё скалишься, пенсионер? Рассказывай давай! А не то выйду и хвост тебе узлом завяжу, и скажу, что так и было, понял?

– Испугал! – только и ответил на угрозы Спартак, следом добавив, – Зря тявкаете. Лучше копите силы: завтра новый забег. Уж на нём-то вы этому зайцу точно покажете, где раки… х-х-ха!.. где раки зимуют!

Спартак снова залился смехом. Теперь, наконец, он хохотал от души, и в смехе его больше не звучали ни отчаянье, ни усталость, ни смертельная мировая скорбь, которая, по наблюдениям 7371, была впечатана в его морду, а то и в самый его череп. В кои-то веки, в старом грейхаунде мелькнула жизнь, и наблюдать это было одновременно отрадно и обидно. Обидно потому, что смех его до крайности походил на издёвку.

– Покажем! И тебе покажем – так и знай! – продолжал пререкаться со Спартаком 6814, – А ну говори, чего ржёшь, как лошадь!

– Смешные вы – вот и ржу, – ответил, наконец, Спартак, – Сижу с вами уже пёс знает сколько, а всё одно и то же. И ведь взрослые уже! Мозги-то должны быть! Неужели вы не понимаете, что этого зайца нельзя догнать?

– Ну, тебе-то уж точно нельзя! – засмеялся теперь уже 6814, – Ты и хвост свой догнать не сможешь. Кляча! А я завтра расскажу тебе, какой этот заяц на вкус, и ты будешь извиняться, и говорить, что был неправ!

– Да-да-да, – скучая, повторял Спартак, – Хочешь, я тебе расскажу, каков он на вкус?

– Да откуда тебе знать!

– Оттуда, сынок, что я уже долго живу и знаю, что почём. Нет никакого зайца. Есть мячик с кучкой перьев, привязанный за верёвочку к машинке, которая, скручивая верёвочку, приводит в движение мяч с перьями. Не всегда он именно такой, но суть одна: заяц – это кукла. И нужна она для того, чтобы заставить вас бежать сломя голову к финишной черте. За ней – победа. Победа для тех, кто поставил на вас деньги, и для распорядителей бегов. Победа для всех, кроме вас. Лучшее, что вам может достаться – это чемпионское угощение за обедом и зудящее чувство неудовлетворённости собой от того, что в забеге вы всё равно сделали недостаточно и выложились не на все «сто». Сейчас это чувство подстёгивает вас, заставляя вновь и вновь участвовать в гонках, каждый раз – с пущим азартом. Но со временем оно съест вас, будто язва на нёбе, разросшаяся по всему рту, загноившаяся и беспрестанно ноющая. Кусок в горло лезть не будет. Будет больно: сначала уму, потом душе, и, в конце концов – телу. Забеги перестанут приносить радость. Гул толпы будет раздражать – неважно, чей номер она скандирует. Но вы будете знать, что, если перестанете бегать, то лишитесь и того немногого, что имеете сейчас. И вы будете продолжать, продолжать и продолжать. Вам уже будет плевать на этого зайца. И на угощение тоже плевать. И на обеды, и на завтраки – что уж говорить об ужинах. Тренироваться вы станете из-под палки, и вскоре вы обнаружите, что даже своё жалкое существование вы теперь влачите «из-под палки». Вы будете жить и делать всё, что вам говорят, и вами, возможно, всё ещё будут восхищаться. Но всё, чего вам самим, в конце концов, будет хотеться – это того, чтобы вся эта суета как-нибудь вдруг… ну, закончилась. Чтобы – бах! – и темнота.

Спартак замолчал, вновь положив голову на лапы и картинно сомкнув веки. Номера в клетках, опешившие, смотрели на него, не в силах сказать ни слова. Наконец, заговорил 6814:

– Ну и чушь. Чушь собачья! Если заяц не настоящий, как он может убегать? И в чём тогда вообще смысл? Не-ет, ты точно сбрендил на старости лет! Чего мы его слушаем, парни, а? Кто он? Сидит тут и нас сторожит! Холуй! Вы как хотите, а я спать: завтра долгий день, надо начинать высыпаться уже сейчас. Слышишь, дохлый? Завтра я поймаю зайца и расскажу тебе, какой он на вкус, понял? И тебе будет стыдно за глупость, которую ты только что тявкнул.

С этими словами 6814 забился вглубь клетки и лёг на подстилку, свернувшись клубком. То же сделал и 7371. Больше они не разговаривали.

На следующий день зайца тоже никто не изловил, и 6814 – победитель забега – молча принял своё чемпионское угощение и сразу отправился спать, стараясь не глядеть никому в глаза.

Шли недели за неделями, и всё оставалось по-прежнему. Через пару месяцев Спартак куда-то исчез, и на смену ему пришёл какой-то другой старик, словарный запас которого ограничивался лишь одной фразой: «Пошёл вон!» Её он произносил всякий раз, когда кто-нибудь отказывался вести себя смирно. Старик унаследовал от Спартака его кличку, и через время к этому обстоятельству все привыкли. Будто бы так всё всегда и было.

7371 часто побеждал, но иногда приходил и вторым, и третьим. Он старался изо всех сил, но зайца ему нагнать не удавалось, как, впрочем, и никому из его соседей. Он по-прежнему любил свою работу, но всё чаще стал замечать, что делает её формально, без прежнего энтузиазма. Идея догнать зайца больше не побуждала его быть быстрее и сильнее прочих – он показывал блестящие результаты просто так, на автопилоте. В конце концов, он и вовсе перестал обращать внимание на зайца, после открытия узкой и тёмной клетки сразу устремляясь по кругу к финишной черте. Теперь он гнался за ней – за чертой, – ведь она знаменовала окончание забега, а ему как раз хотелось побыстрее его закончить.

Прошли годы, и время – этот угрюмый жнец – стало забирать даже лучших из них. Первым из игры вышел 6814: во время одного из забегов он просто остался в тёмной клетке и отказался из неё выходить. Один из организаторов гонок, по слухам, забрал его к себе домой. Других чемпионов прошлых лет тоже пристраивали к постоянным зрителям, знавших своих псов по их былым заслугам. Когда пришло время для 7371 сойти с дистанции, никто из людей, ранее скандировавших его имя с трибун, так и не забрал его к себе. Распорядитель гонок дал ему работу охранника – больше из жалости, чем из любви. Номер у него забрали и отдали кому-то из новичков. Вместо номера ему на старости лет, наконец, дали кличку: Спартак. Мало-помалу, он привык на неё откликаться, а чуть позже и вовсе стал воспринимать её как имя, которое было с ним с самого рождения.

Он лежал на лежанке у входа и частенько вслушивался в разговоры молодых о прошедших или ещё только предстоящих забегах.

– Ну как? Поймали зайца? – спрашивал кто-то из номеров у своих.

– Не-а. Не в этот раз.

– Ну ничего! Завтра мы побежим – уж мы-то точно его…

7371 – он же Спартак – засмеялся. И тут же ужаснулся оттого, что захотел сказать молодым ровно те же самые слова, которые он уже слышал когда-то давно, от одного из прошлых сторожевых псов. Его улыбки и след простыл. Он оглянулся по сторонам. Номера смотрели на него, и в каждом из них он увидел себя самого. Глаза его налились слезами. Хотелось лечь прямо здесь, сомкнуть веки и забыться безмятежным, вечным сном.

Но на смену упадку пришло вдруг что-то другое. Нечто давным-давно позабытое, поросшее бурьяном небытия в его неухоженном, запустелом саду увядающего духа. Он вспомнил свой последний забег. Затем – почувствовал вдруг тот самый азарт, с которым он пустился в погоню за своим первым зайцем. И, в конце концов, он вспомнил то колесо и ту машину, за которой гнался когда-то, ещё будучи щенком. А потом в уме возник образ мамы: её тепло, нежность и безбрежная, как океан, любовь, несмотря ни на что. Любовь, не требующая заслуг и достижений. Любовь – просто за то, что ты есть. Настоящая любовь.

Спартак встал в полный рост на старые, но теперь – налившиеся новыми силами лапы и, встретившись взглядом с каждым из номеров, улыбнулся, обнажив жёлтые клыки.

– Чего скалишься, старый? – гавкнул кто-то из дальней клетки.

Но Спартак ничего не ответил, предпочтя не тратить на разговоры ни времени, ни сил. «Они нам всем ещё пригодятся» – думал он.