Георгий Апальков – Хроники вымирания (страница 7)
Неожиданно что-то схватило Виктора за шею и потянуло на себя, сбив его с ног и повалив на землю. Потом – удар, и голова его, с глухим звуком стукнувшаяся об асфальт, вдруг стала нестерпимо тяжёлой. Перед глазами всё поплыло. Над ним возвышался человек в белой рубашке, испачканной какими-то пятнами, и что-то кому-то кричал. Это он его только что вырубил – в этом не было никаких сомнений. Но кому он тогда кричит и зачем? Зовёт на помощь?
Человек в белой рубашке посмотрел на Виктора. Лицо его показалось ему знакомым.
– Теперь – визжи, свинья, – сказал человек и ещё раз ударил его ногой в голову.
– За что?.. – только и сумел изречь Виктор. На смену головной боли пришла тошнота. А вслед за ней – чувство глубочайшей несправедливости. За что с ним так? Кто? Почему? Чем он это заслужил? С этими мыслями Виктор попытался встать на ноги. Праведный гнев и чувство незаслуженности наказания, которое вдруг, ни с того ни с сего, ниспослали на него высшие силы, сменились жалостью к самому себе. Под стать ей, Виктора обхватили чьи-то приятно прохладные объятья и увлекли за собой. С разбитой головой, в бреду, Виктору почудилось, что то были объятья его жены: суровые, холодные, но любящие. Это было последнее, о чём он успел подумать прежде, чем началась боль.
Валера наблюдал за сержантом. Смотрел, как он уводил за собой женщину, державшую за руку того шестилетнего мальчугана, который уже мог быстро ходить. На руках он нёс трёхлетнюю девочку с короткой стрижкой, которую издали вполне можно было принять за мальчишку. Они шли по газону и уходили в ту сторону, куда вела дорога, перпендикулярная Красному тракту. Вроде бы, там было чисто, и в ближайшей зоне видимости не было никого, кто мог бы навредить им. Все мертвецы остались здесь, в пробке. Все они были заняты своей новой добычей: телом здоровенного, грузного мужика, когда-то бывшего важной шишкой.
– Э-э-эй! – продолжал кричать Валера, взобравшись на ту огромную тонированную машину, похожую на танк, в которой всего несколько минут назад сидели угрожающего вида парни в спортивных костюмах. Нельзя было, чтобы кто-то из этих оживших трупов увязался за сержантом – нужно было созвать их всех сюда, на трапезу, которая займёт их на какое-то время. Правда, вскоре Валера понял, что ему самому кричать нет никакого смысла: босс всё сделает за него, так что это простенькое дельце можно ему делегировать. Валера понял также, что очень скоро босса окончательно разорвут на части, и когда это произойдёт, мертвецы примутся за него. Так что надо уносить ноги. Кричащее, хрипящее и испускающее дух тело выиграет ему немного времени. А там – посмотрим.
Валера спрыгнул с крыши тонированного танка и вышел на тротуар, по которому побежал против потока машин, в сторону центра города. Сейчас главное – добраться до квартиры, которую он снимал вскладчину со своим другом-неудачником, и которую он вот уже полгода называл своим домом. Добежать дотуда целым и невредимым – вот первоочередная цель. А дальше – будем думать.
В навострённых ушах свистел ветер. В голове крутилась та навязчивая блатная мелодия из начальнического мобильника:
На душе было гадко. Валера вдруг осознал, что он только что натворил, и от этого потерял окрылявший его доселе кураж, «чувство гребня волны» и ощущение внутреннего подъёма. Всё ещё слышны были стоны начальника где-то там, позади.
«Жри или тебя сожрут. Иначе никак», – мелькнула в голове помощника последняя начальническая мудрость.
«Что ж, во всяком случае, он и сам в это верил», – подумал он следом.
Кости из пластмассы, кожа из стекла
Очередной сеанс химиотерапии подошёл к концу. Светило солнце, радуя своими лучами тех, кому не всё равно. Тех, для кого смерть – это что-то далёкое и пустяковое. Что-то, что случится ещё через тысячу лет, а пока – вот оно, солнце! И жизнь так прекрасна и хороша! И упругая кожа поджаривается, золотясь бронзовым загаром, и хочется есть, пить, купаться в речке, дышать запахами города и думать о том, как бы обустроить всё так, чтобы все эти девчонки в лёгких как ветер платьях когда-нибудь стали твоими.
Лёню тошнило. Хотелось выпить чего-нибудь, чтобы тут же это из себя изрыгнуть, прополоскав как следует желудок. Лучи летнего солнца были яркими: для него – слишком яркими. Если бы не очки, он бы, наверное, ослеп. Кожа болела, ощущая каждой своей клеточкой прикосновения колючей одежды. Ныли колени, локти и все прочие суставы, моля об одном: о покое.
«А кости из пластмассы, а кожа – из стекла», – крутилась у Лёни в голове странная, рождённая вдруг невпопад его умирающим мозгом перепевка песенки сыщика из какого-то старого мультика. Только там было про нюх как у собаки и глаз как у орла, но какой там, к чёртовой матери, нюх и глаз? К Лёне, давно сжёгшему химией все возможные вкусовые рецепторы и разучившемуся замечать что-либо дальше собственного носа, всё это не имело никакого отношения.
«А кости из пластмассы, а кожа – из стекла», – только и оставалось напевать ему про себя, утопая в своих печалях и беспрестанных думах о неизбежном конце.
Домой Лёня шёл на автопилоте. Он знал, что его там ждёт, поэтому ноги и вели его. Если бы не дом – милый дом, – он бы упал прямо здесь, на тротуаре, и не вставал бы, пока не пришло бы время возвращаться в онкодиспансер на очередной приём. Но нет, домой нужно было добраться, чтобы снова погрузиться в бездну беспробудного пьянства – единственное, что парадоксальным, нелогичным образом давало Лёне ощутить биение жизни.
Во всей этой радости и беспечности случайных прохожих, спешивших по своим бессмертным делам, жизни не было. Не было её для Лёни и в расхожих в среде неизлечимо больных людей идеях, вроде «увидеть что-то невиданное раньше» или «испытать нечто, на что ты не решался до рокового диагноза». У Лёни попросту не было на это сил: всё к чертям собачьим забрала болезнь. Пробежать марафон? Написать книгу? Прыгнуть с парашютом? Сняться в кино? Погладить жирафа? Взойти на какую-нибудь высоченную гору? Да пошло оно всё! Зачем? Для чего? Какой в этом смысл?
Может быть, провести побольше времени с семьёй? С вечно рыдающими родителями, которые и раньше-то не смотрели на сына с восторгом, а теперь и вовсе глядят на него так, словно он уже умер? Нет, это вряд ли. Может, зажечь напоследок с девушкой, которая вот-вот должна была стать его женой? Кстати, а где она? Стоически борется, наверное, где-нибудь с чувством вины, о котором она так много говорила во время их последней встречи. Бедняжка. Так ей было себя жалко: её парню сказали, что он скоро умрёт! С самого диагноза она только и говорила, что о себе. О том, как она бесконечно несчастна. О закате её прежней жизни, о том, как солнце её душевного покоя погружается в волны уныния и становится алым, как кровь… Что ей на это скажешь? Всё уже было сказано тысячи и тысячи раз.
А как насчёт последнего загула? Королевского мальчишника длиной в те самые полгода, которые отмерил доктор? Подумать только: непрекращающаяся гулянка со случайными личностями, адская вакханалия угара и разврата, которую Лёня вспоминал бы с улыбкой на смертном одре. Последняя ода этой жизни, спетая голосом, дрожащим от осознания близости холодной, липкой, одинокой смерти. Праздник в лучах заходящего солнца существования, пляски вокруг жертвенного костра догорающего бытия вместе с чёрными, сосущими тенями осознания того, что все, кто сейчас радуется жизни вместе с тобой, продолжат радоваться ей и впредь: после того, как ты в боли и нечеловеческих муках испустишь дух. Как насчёт такого, а? Веселиться, зная, что ты умрёшь, а все останутся? Нет, это вряд ли.
Что же в таком случае остаётся? А ничего. Принять свою участь и медленно растворяться в небытии, лелея, всё же, крохотную надежду на то, что химиотерапия поможет, и случится чудо внезапного выздоровления. Грешным делом уповать на второй шанс, зная, что шанса этого не будет и потому – отпустив себя ко всем чертям.
Кости всё так же ломило. Кожа всё так же чувствовала шевеление каждого волоска на теле. Лёня подошёл к остановке и сел рядом с курившим студентом, забитым татуировками по самое горло. «Кури, дружок, кури», – думал он, поймав себя самого на желании затянуться старым-добрым дымком.
– Друг, сигаретки не будет? – спросил Лёня студента, поддавшись внезапному импульсу.
– Да, конечно, – ответил студент и поделился с Лёней ароматной коричневой палкой со сладким фильтром.
– Спасибо, – поблагодарил студента Лёня, – А можно огоньку ещё?
Студент достал из кармана зажигалку и поджёг Лёнину сигарету. Дым попал в больные, прогнившие лёгкие. Лёня слегка закашлялся, и студент посмотрел на него с усмешкой. Вскоре подошёл автобус, и студент сел в него, оставив о себе лишь невесомое воспоминание, которому через несколько мгновений суждено было развеяться по ветру, подобно серому ядовитому дыму от модной подслащённой сигаретки. Лёня ждал автобуса, который отвезёт его в его конуру на отшибе. Десять остановок, и он снова окажется в своей убогой съёмной однушке, загаженной неубранным мусором, пустыми бутылками и немытой посудой. Там, наконец, можно будет расслабиться.
Едва сигарета догорела, подоспел нужный автобус. Лёня забрался в него и сел рядом с толстой короткостриженой женщиной, к её великому неудовольствию. Женщина воротила нос: от Лёни воняло сигаретами и вчерашним перегаром. В голове у себя она, должно быть, проклинала Лёню последними словами и, может быть, даже произнесла бы свои проклятья вслух, если бы нашла, за что уцепиться. Лёня чувствовал это своей стеклянной кожей, улавливавшей всё: даже мысли случайных прохожих. Он думал было пересесть, но решил не заморачиваться: потерпите, дамочка, скоро я перестану вас всех беспокоить.