Георгий Апальков – Хроники вымирания (страница 10)
– Ходил.
– Когда?
– Вчера. Или позавчера. Не помню я.
– Как не помнишь? В городе всё нормально было? В больницу нормально пропустили?
– Нормально. Чё они меня, выгонят что ли? Мам, я это… Спать пойду.
– Ты телевизор совсем не смотришь там?
– Смотрю.
– А ты ещё посмотри! А то мне кажется, ты там что-то не то у себя смотришь. Сегодня в шесть утра обращение президента обещают…
– Мам, я… Мне пофиг как-то на президента. И на новости тоже, – в сердцах ответил Лёня, слегка повысив на мать голос, – Мне вообще не до этого. Со мной нормально всё. Прогнозы хорошие. Химия… Работает. Всё, давай, я спать.
– Погоди, ты…
Лёня повесил трубку и поставил телефон на беззвучный режим. Мать узнала всё, что с его точки зрения должна была узнать: всё с ним в порядке, жив, по-прежнему не здоров, по-прежнему умирает. Но пока – жив. И не о чем тут волноваться.
В холодильнике осталась всего одна банка пива. С тоской в сердце Лёня открыл её и стал размышлять: идти за новыми порциями сегодня или отложить до завтра? В морозилке всё ещё стыла бутылка водки, на столешнице в кухне всё ещё стояла непочатая бутылка виски и начатая бутылка коньяка. Хватит на ещё один день одиночества и забытья. А завтра нужно будет что-то придумать.
Холодная банка приятно морозила руку и смачивала её конденсатом. Лёня открыл её, уселся на кровать, взял в свободную руку пульт и стал переключать каналы. «Новости, говоришь, мать? Посмотрю я твои новости. Всё равно я тебя люблю. Всё равно сделаю, как ты скажешь».
На экране ровно в шесть утра появился знакомый мужик в костюме и со сложным взглядом. Уже не сосчитать, сколько раз на памяти Лёни этот мужик поздравлял страну с Новым годом, и сколько раз новостные каналы освещали каждую его мало-мальски значимую поездку или совещание с подчинёнными. Преисполненный равнодушия, Лёня ждал, что мужик либо объявит кому-нибудь войну, либо объявит о роспуске правительства, либо скажет, что он устал и уходит сам. Но мужик стал говорить о чём-то, что показалось Лёне полнейшим бредом.
– Лица, которые нарушат запрет, должны понимать и принимать для себя все возможные последствия их решения, с учётом тех суровых мер для стабилизации обстановки, которые будут предприняты органами правопорядка, и о которых было сказано ранее, – сказал президент в конце своей речи о заражении, неизвестной болезни, непростых мерах для наведения порядка на улицах и комендантском часе, подразумевавшем полный запрет на выход из жилищ.
Когда мужик в костюме исчез с экрана телевизора, Лёня решил, что сперва ему нужно протрезветь, а уже потом попытаться понять, что, чёрт побери, происходит. Но ждать ему не хотелось. Он сел за компьютер и стал шерстить интернет в поисках информации, попутно приговаривая последнюю банку пива. Заголовки новостных лент пестрили абсурдом.
«Крупнейшая пандемия в истории человечества»
«Контакт с заражёнными: опасности и возможные последствия»
«Министр здравоохранения: заражение вирусом приводит к необратимым изменениям личности».
А дальше – интервью с тем самым министром, где он говорил, что:
«С медицинской точки зрения, с социологической, с философской, даже с юридической – с какой угодно, – заражённые утрачивают те личностные качества, которыми они обладали до заражения. Проще говоря, заражённый – это, прежде всего, переносчик вируса, смертельно опасный для окружающих ввиду своей агрессивности. Этим и объясняются принятые сегодня президентом решения об отмене директивы по поимке и обездвиживанию заражённых для последующей работы над возвращением их прежнего облика. Риски в этом отношении слишком велики: мы не можем позволить вирусу распространяться текущими темпами…»
А потом – вот такое:
«Заместитель министра внутренних дел: полиция сосредоточит все усилия на недопущении распространения вируса».
«Министр обороны: армейские подразделения будут введены в города для помощи полиции и национальной гвардии в борьбе с эпидемией».
«Что пили все эти люди?» – подумал про себя Лёня, уже начавший понимать, что происходит, но делавший последние попытки воспринять всё происходящие как шутку, как фарс, как какой-то дурной анекдот.
И тут снаружи прогремел взрыв. Задрожали окна, и даже сам воздух в квартире затрясся. Комнату залил свет яркой вспышки где-то поблизости. Лёня дёрнулся от испуга и случайно задел рукой недопитую банку пива, которая тут же упала на пол и разлила на него остатки своего содержимого. Лёня подошёл к окну. Он увидел, как огромный огненный шар поднимается в небо, перемешиваясь с чёрным, как смоль, дымом. Горела заправка на перекрёстке, рядом с остановкой, на которой Лёня обычно выходил из автобуса, когда ездил в центр, на приём в онкодиспансер. Он мельком глянул на магазинчик под окнами – тот всё ещё был закрыт. Перед входом – всё та же лужа уже запёкшейся крови. Визжали сигнализации припаркованных под окнами машин. Визжали люди, высовывавшиеся из своих окон, чтобы посмотреть на пожар. Пожар меж тем был колоссальный: огромный столп дыма поднимался в небо, превращаясь в гигантское чёрное облако, гонимое прочь тихим летним ветерком.
«Всё, что они говорят – правда», – мелькнуло в голове у Лёни.
Это конец. Это тот самый конец всему, про который было столько разговоров. Не будет больше химиотерапии. И приёмов у доктора тоже не будет. Будут только бегающие туда-сюда безумцы, разносящие вирус и рвущие здоровых и живых на части. Мир погрузится во тьму. И произойдёт это раньше, чем подойдёт Лёнин срок говорить этому самому миру последнее «прощай». Ему осталось полгода, но теперь это не самый пессимистичный прогноз, который только может быть. Появилось что-то пострашнее самой страшной болезни – его болезни! И оно уже начало убивать их всех. Забирать жизни тех, кто планировал жить вечно и радоваться солнечным летним денькам через год, два, три, когда Лёни уже не станет. Теперь-то шансы сравняются. Теперь-то он не изгой, обречённый наблюдать за тем, как планета вертится и не собирается останавливаться, едва он с неё сойдёт. Теперь у всего мира – диагноз. Для всего мира настал теперь тот самый день, когда доктор смотрит на тебя с выученным сочувствием и, отчеканивая каждое слово, выносит тебе приговор.
Лёнино распухшее от пьянства лицо расплылось в злой, нехорошей улыбке. Он открыл окно настежь и снял футболку, чтобы всеми фибрами тела впитать утреннюю свежесть. Он хотел дышать дымом – этим чёрным, ядовитым дымом, всё ещё клубившимся где-то там, за рядами однотипных пятиэтажек напротив. Он хотел слышать, что говорят люди. Он хотел выйти к ним и… И просто поздороваться. Перекинуться парой слов. Узнать, как у них дела, и что нового. Лёня расправил руки, точно крылья, и готов был взлететь. Он закрыл глаза. В голове всё ещё мелькали все те заголовки из новостных лент:
«Отделить голову от тела или уничтожить мозг».
«В столицу введены войска».
«Как обезопасить свой бизнес от мародёров во время локдауна».
«Президент объявил войну вирусу».
«Точное число заражённых остаётся неизвестным».
Лёня вдохнул полной грудью и, справившись с приступом кашля, медленно выпустил воздух через нос. «Славный завтра будет денёк», – подумал он. Потом, вспомнив о чём-то, развернулся и отыскал в грязной, скомканной постели телефон. Лёня открыл контакты и нашёл в них номер отца. Нажал на вызов, стал слушать длинные гудки.
– Алё? – растерянно ответил отец.
– Пап, привет. Я завтра-послезавтра у вас буду. Матери не говори. Буду на месте – напишу. Пока.
Чёрный дым всё поднимался и поднимался ввысь, застилая сами небеса. Ветер нёс его запах в квартиру.
Палёная пластмасса.
Жжёное стекло.
И на душе у Лёни впервые за долгое, долгое, долгое время стало так тепло и спокойно.
Палата 19
Бабки. От бабок её давно уже выворачивало наизнанку. В школе им внушали, что старость нужно уважать, и она уважала. Но на десятый день в одной палате с ней – с пресловутой старостью – она основательно переосмыслила все постулаты, которые ей вкручивали в голову с малых лет и до тех самых пор, пока психика и ум её были на пике подвижности и пластичности. А началось всё это переосмысление, конечно же, с той самой догмы о безусловном уважении к бабкам. И почему только деньги и старых женщин в разговоре на сниженных лексических тонах называют одним и тем же словом?
Благо, к последнему дню её больничных каникул в палате вместе с ней осталась только одна пожилая соседка. Она не знала ни её имени, ни возраста – ничего. Но зато успела узнать всё о её семье: о детях, внуках и правнуках. Девушке было девятнадцать. Её соседке, наверное, девяносто один – так думала сама девушка: очень уж много на её лице было морщин, и очень уж сильно от её характера и жизненных установок разило нравами позапрошлого века. Обе лежали в девятнадцатой палате, на втором этаже районной больницы. Обе ещё позавчера проводили двух других своих соседок-пенсионерок и сегодня ожидали уже собственной выписки. Девушке было всё равно, когда придёт врач и отдаст ей тот документ, после – и только после – получения которого она сможет идти на все четыре стороны. Она не работала, и больничный ей был не нужен. Что же до выписки – того самого двухстраничного документа с перечислением всех сданных анализов, – то её она могла и подождать: торопиться ей было некуда. Палата была комфортной, и с собой у девушки было всё, чтобы скрасить досуг, поэтому наружу её влекла разве что возможность не слушать больше сплетни про свекровей бабкиных внуков и всякого рода высокомерные старческие нравоучения.