Георг фон – Картина Джемса Аббота (страница 2)

— Вы, конечно, тоже видели мою картину, также, как тысячи других, многозначительно качали перед ней головой и сочли ее автора за сумасшедшего; не правда ли? О, не извиняйтесь, пожалуйста! Ведь я читал критику на нее Джона Рескина, — куда только я положил эту критику? — Рескин хвалит ее с художественной точки зрения, но находит ее непонятной, неясной. Подождите, может быть все это писал о ней вовсе не Рескин, а кто-нибудь другой, я не помню хорошенько; мне кажется, что с тех пор, как все это случилось, рассудок мой немного помутился... Я хотел назвать свое произведение „Истинно пережитое“, так представьте, выставочная комиссия не позволила, находя это непонятным для публики. Тогда нашелся в Париже какой-то осел, который предложил назвать ее „фантазия“. Ну, мне, по правде сказать, все равно, пускай называют ее хоть лэди Макбет.

Слушайте же, дорогой товарищ. Нужно вам сказать, что моя жена часто очень кротко, правда, и мягко, но все же откровенно говорит мне, что я нездоров, и это потому, что я говорю и пишу вещи, которые ни лакеи, ни вообще прислуга, сразу не понимают. Вы же, как художник, поймете меня лучше моей жены; она, как и все женщины вообще, о художестве никакого решительно понятия не имеет. Я не болен, я, знаете, просто немного экзальтирован и ужасно нервен, вот и все. Набрасывая свои мысли на холст, я ведь чувствовал, я переживал все свои произведения; правда, мне часто не доставало терпения, не доставало сил, полного образования и знания, не доставало, может быть, ясности изображения, я часто не кончал своих работ или принимался вторично за те же самые вещи, потому что они мне казались недостаточно удачными, недостаточно оригинальными. Правда, редко мне удавалось сразу удовлетворить своим требованиям. Вы ведь, как художник, тоже знакомы с этим трудом, с этой мучительной борьбой колебаниями и с этим полным самозабвением в работе и потом чувством неудовлетворенности. Ведь тогда надо брать новый холст, кисти и карандаши не успевают передавать вашей мысли. Наконец все кончено, и тогда... тогда, сравнив свое произведение с другими, начинаешь просто ненавидеть свое детище... В последней картине я просто хотел изобразить то, чего никто еще не изображал, я хотел написать такую фантазию, которая поразила бы публику до мозга костей. Но, увы! Как бедно еще наше искусство! Как бледны и бессильны наши краски перед непреодолимой, неподражаемой природой!..

Слушайте же. Это было два года тому назад, в сентябре месяце. Я вошел в Тоуер через Львиные ворота. Было семь часов вечера. Если бы я только мог предвидеть, сколько тяжелого и грустного мне придется там пережить, я не решился бы даже подойти близко к стенам Тоуера. Вошел я туда с чувством чего-то священного, а вышел удрученный, с совершенно расстроенными нервами. Я избегаю рассказывать о своем посещении Тоуера, это вызывает во мне слишком много горьких воспоминаний; так тяжело...

Аббот замолчал, облокотился на камин и стал всматриваться в светлое пятно, мелькавшее и дрожавшее на полу. Потом он провел рукой по поседевшим волосам, несколько прядок которых упало на лоб, и, вздохнув, продолжал:

— Итак, вечером я вошел во внутренний двор крепости, держа в руках папку и карандаши; мне хотелось еще до восхода луны выбрать себе подходящее место, откуда я бы мог сделать задуманный эскиз.

Перед церковью Св. Петра каменщики в это время поправляли мостовую; они вынули несколько четырехугольных кусков черного плитняка и пригоняли на пустые места новые камни. Я еще мог видеть свежие полоски песку на швах, т. е. на местах соединения камней. Потом рабочие собрали все свои орудия и тачки, составили все вместе в одном из углов двора и ушли. Я начал осматривать стены и башни замка; мне не понравились их очертания с этой стороны — линии стен мало выделялись, местами совершенно сливаясь. Но я не мог отказаться от желания сделать эскиз, а потому поднялся во второй этаж Тоуера. У входа туда я нашел, между только что вынутыми камнями, один камень отмеченный; на нем был, от времени немного стертый, крест; но крест этот еще можно было разглядеть: формой он напоминал кресты, которые носили в былые времена рыцари на своих одеждах, т. е. кресты с расширяющимися оконечностями. Дождь, ливший на камень в продолжение нескольких столетий, и шаги целых поколений как бы отполировали его и несколько изгладили очертания креста.

Меня охватило непреодолимое желание поднять драгоценный своею древностью черный базальт. Что должен был пережить этот камень с тех пор, как чья-то рука вложила его сюда? И где тлеет рука, которая выдолбила на нем рыцарский крест? Я с большим трудом вытащил эту драгоценность. Недалеко лежало несколько других таких же, но ненужных камней, я пригнал и положил один из них на место вынутого.

Какое оригинальное преспапье я приобрел! Я спрятал его под плащ и пошел к центральному строению, издревле называемому „белой башней“. Я поднялся по узенькой лестнице, под которой находился тот самый ящик, где некогда нашли тела принцев, убитых их дядей Ричардом III. Скоро мне удалось отыскать глубокую нишу с окном; тут можно было удобно расположиться и видеть весь двор, часовню, а также и так называемую историческую часть двора, прилегающую к наружной стене. Я поставил свой складной стул и быстрыми штрихами набросал окружность двора.

Но скоро я должен был прервать свою работу, так как стало слишком темно. Сторожа давно ушли домой; по моей убедительной просьбе они согласились запереть меня на ночь в башне.

Хоть бы луна взошла скорее! Но она, как нарочно, не показывалась в тот вечер. Непроницаемый туман поднялся с Темзы и окутал весь двор, часовню и башни Тоуера. Я принужден был ждать; ведь в течение нескольких часов все могло измениться; я знал по опыту, что, несмотря на сильный вечерний туман, ночь могла еще быть прекрасной и ясной.

Было свежо, я закутался в плащ. Сложив опять свой стул, я положил его под голову. Таким образом я мог растянуться более пли менее удобно и закрыл глаза, собираясь заснуть. Около меня лежал мой черный камень; я положил на него руку, как бы придерживая его. Чуть слышно доходил до меня отдаленный гул города; я лежал не двигаясь, чувствуя слабость во всем теле; но вместе с тем меня понемногу охватывало непонятное беспокойство и волнение. В нескольких шагах от меня была открытая дверь в большую оружейную залу. Я невольно смотрел в темную дверь и думал о своей будущей картине, безотчетно перебирая пальцами по камню.

Кругом все было тихо, только из оружейной залы слышались время от времени звон и бряцание оружия, как будто чья-то невидимая рука сотрясала заржавленные мечи и железные шлемы. Звон шел эхом по сводам пустых комнат и замирал где-то далеко далеко от меня.

Это невидимое дрожание оружия привело меня в нервное состояние, я не мог больше лежать спокойно, встал, расставил опять свой стул и положил на окно эскизный альбом и камень.

Луна скоро действительно стала показываться, туман уменьшился, и я мог уже гораздо яснее прежнего рассмотреть все, что окружало меня. Я поспешил вынуть из ящика уголь, чтобы сделать на начатом уже рисунке несколько необходимых штрихов.

В это время из залы опять донесся звон оружия, и я услышал глухие шаги, направляющиеся из темноты прямо ко мне. Я боялся обернуться, боялся шевельнуться, но был вполне убежден, что кто-то подходит ко мне. Наконец меня схватили за плечо... Может быть, вам знаком ужас, когда вы чувствуете, что кто-то стоит около вас, — но вы никого не видите...

Я замер на месте. Это было какое-то особенное чувство, что-то в роде удушья, кошмара. Чувствовать за спиной невидимого зрителя настолько страшно и тяжело, что, я, конечно, не мог рисовать.

А незнакомец между тем все продолжал стоять за мной и через мое плечо осматривал двор; звон и шум из залы доносились с прежнею ясностью.

Наконец я повернулся порывисто и быстро. Передо мной стоял высокий, худощавый человек, с длинными локонами, окаймляющими его красивое лицо. Он был одет очень старомодно. Я бы не мог определить точно его возраста; судя по костюму — ему можно было дать лет 400, по виду же он казался человеком средних лет. Вежливо поклонившись, я отодвинулся в сторону и при этом от волнения выронил альбом. Левой рукой я продолжал крепко держать свой камень, попрежнему лежавший на окне. Незнакомец как будто не заметил меня и все осматривал двор. Только теперь я обратил внимание, что он был тоже художник, у него в руках так же, как и у меня, была папка. Он раскрыл ее молча, и молча и решительно начал набрасывать эскиз, двора. Ящик с углем он принес в отдельной небольшой картонке. Я с удивлением смотрел на этого странного коллегу.

До сих пор я следил только за движениями его руки, теперь я стал наблюдать и за глазами: он беспрестанно переводил взгляд то на бумагу, то через окно на двор.

Но что случилось? Двор точно вдруг переменился: он был освещен как днем! Около часовни стояло строение в роде башни, с окнами в романском стиле. Как же я не заметил его прежде? Этого строения я не знал, хотя внутренность двора была мне хорошо знакома по прежним посещениям Тоуера. Но еще удивительнее, еще ужаснее была перемена, происшедшая под моим окном: на том самом месте, где днем каменщики поправляли мостовую, теперь стояли черные, низкие, широкие подмостки; они казались между всеми камнями гигантским чудовищем, накрытым темным, страшным платком.