Георг фон – Картина Джемса Аббота (страница 3)

Уже загадочный молчаливый художник, стоявший около меня, набросал подмостки на бумагу. С удивлением следил я, как это темное зловещее пятно принимало формы и вид эшафота.

Из оружейной залы опять донесся до меня звон и шум; он становился все громче и громче, и вдруг весь проход наполнился фигурами в средневековых костюмах. Они подошли к окну и стали смотреть на двор. Все это было так непонятно и до того страшно, что я совсем не мог говорить и еще крепче прижался к стенке моей ниши. Кругом я слышал шепот, разговоры, но не мог разобрать устаревшую уже речь. Все это были люди богато одетые, в роскошных темных платьях, с цепями и шпагами, на некоторых были даже латы. Один из пришедших, в панцире и с широким красным шарфом через плечо, подошел к художнику, тронул его за руку, поклонился ему, встал между ним и мною и, не замечая меня, тоже прислонился к окну. Я не мог хорошенько разглядеть его лицо, так как из-под спущенного забрала и из-под развевающего султана на шлеме были видны только темные глаза.

Чего же ждали люди? Почему они все смотрели на эшафот, который возник так бесшумно и неожиданно?

Стояло духовенство, солдаты с алебардами и с длинными блестящими пиками, и еще много, много народу. Все они обступили страшное, черное чудовище, которое, казалось, двигалось и дышало. Вот открылись ворота часовни и вышла молодая женщина. Ей предшествовали два священника. Руки ее были скованы на спине цепями, кругом шеи была волосяная веревка, белокурые мягкие волоса обрамляли страшно бледное, но красивое лицо. Женщина шла, низко опустив голову. За ней шел человек в огненно-красной одежде, плотно облегающей тело; на нем была яркая красная маска; в руке он держал конец веревки, надетый на шею несчастной. Это был палач; его сопровождало два с виду очень суровых человека — два его помощника.

Священники утешали приговоренную и несколько раз давали ей целовать распятие из слоновой кости. Наконец она подняла глаза. Знаете, еще никогда в жизни я не видел таких печальных, таких глубоких и лучистых глаз. Какое страшное горе и страдание они выражали! Как заплаканы были эти красивые веки с длинными густыми ресницами!

В это время стало необыкновенно светло. Глаза молодой женщины блуждали по всем окнам, по всем присутствующим, она как будто искала помощи. Наконец взгляд ее остановился на мне, руки зашевелились, но она не могла поднять их, они ведь были скованы на спине; тогда из груди ее вырвался крик отчаяния, крик о помощи; он был так слаб, что донесся до меня как бы издалека. Но я все-таки слышал его... понимаете ли вы, что я его слышал?!. Она верно чувствовала, что я один жалею ее... Взгляд, в котором сказалась вся душа страдающей женщины, потряс меня до глубины души. Я чувствовал влечение к этой девушке: ведь среди всех тех мертвецов мы с нею только и были живыми людьми. Я должен был помочь ей, должен был спасти ее, я один мог это сделать. Глаза ее говорили мне, что и она ждала спасения только от меня.

Я хотел бежать, хотел броситься вниз, хотел вырвать эту беспомощную женщину у красного палача и у черных, молчаливых людей, вставших из гробов... Вдруг я почувствовал такую страшную боль в правой руке, что не мог двинуться. Я с ужасом поднял глаза и увидел, что один из моих соседей положил свою железную руку мне на плечо и посмотрел на меня строгим взглядом, в котором можно было прочесть и злобу и нечто гораздо большее, чем обыкновенную угрозу... Я простонал в отчаянии, ноги мои подкосились. Рыцарь отпустил мое плечо; я прислонился к стене, перед глазами у меня все мелькало, мне казалось, что я вижу среди тумана только одно лицо несчастной женщины.

Художник же, не останавливаясь, продолжал зарисовывать все, что происходило во дворе; несколькими штрихами набросал он фигуры рыцарей и солдат. Казалось, что он интересуется всем происходящим только со стороны художественной; его глаза равнодушно и серьезно перебегали с темных фигур на бумагу.

Приговоренная отвела от меня взгляд, полный безутешного горя, и стала с ужасом смотреть на черное, четырехугольное чудовище. Вероятно. она начала терять силы, потому что вдруг пошатнулась; священники, чтобы не дать ей упасть, схватили ее под руки. В это время вышел вперед судья в красной одежде и с красным шарфом. Он вытащил из кармана белый платок и завязал глаза несчастной: потом ее понесли на эшафот.

Я хотел крикнуть, но не мог. Я чувствовал, что люблю это прекрасное создание, которое собирались убить. Я хотел бы умереть за нее, хотел бы броситься на этих ужасных палачей, по не был в состоянии двинуться с места: я был точно прикован. Между тем загадочный художник, кончив свой эскиз, спокойно отложил его в сторону и, встав около меня, стал так же хладнокровно и с таким же любопытством, как и все прочие, смотреть на трагедию, разыгрывающуюся на дворе.

Как это все на меня подействовало, я описывать не буду, об этом достаточно свидетельствуют мои волоса, поседевшие в ту ночь. Несчастная повернулась ко мне, она еще раз взглянула на меня с эшафота. Несмотря на повязку, которая закрывала теперь ее глаза, можно было видеть взгляд, этот взгляд, полный веры, смирения, и вместе с тем благодарности ко мне, как к последнему человеку, который сочувствовал ей, который страдал вместе с нею. Этого взгляда я не забуду никогда... никогда... во всю мою жизнь!..

О, как мучительно долго все это происходило! Я не мог помочь, не мог спасти ее... Хоть бы скорее кончились эти терзания, думал я, скорее бы совершилось это убийство! — Оба помощника палача подкатили к приговоренной большой деревянный обрубок, палач поставил ее на колени, священник еще раз поднес к ее губам распятие. Не двигаясь, сквозь повязку, смотрела она на меня, я же в отчаянии судорожно сжимал в руках черный камень.

Один из помощников вытащил из-под плаща блестящий, широкий, короткий меч правосудия, а другой в это время стал обнажать ей шею и плечи. Он захватил правой рукой ее дивные белокурые волоса; порывисто скрутил их все вместе и пригнул голову осужденной к плахе; левой же рукой он собрал все отдельные прядки, оставшиеся на плечах, и совершенно обнажил ее нежную, белую шею. Оба священника отошли, все же остальные приблизились к ступенькам эшафота, чтобы лучше разглядеть.

Палач спокойно и невозмутимо попробовал пальцами, достаточно ли наточена сталь, затем так же медленно и равнодушно провел слегка мечем по белой, нежной коже обнаженной шеи, как бы желая наметить место для смертельного удара, потом так же, не торопясь, поднял меч, меч мелькнул, и... я услышал глухой удар...

Я закрыл глаза; тихий шепот пробежал между присутствующими... Когда я опять открыл глаза, палач уже поднял с земли окровавленную голову казненной и показывал толпе белое, измученное страданиями лицо несчастной. Он сорвал с нее повязку, глаза были еще открыты. Один из солдат, стоящих около подмосток, предложил ему свою пику; палач взял ее и насадил на конец отсеченную голову. Потом он воткнул этот шест между досками; лицо несчастной было повернуто ко мне. Я видел ясно, как она смотрела на меня своими постепенно потухающими, печальными глазами, и чем больше я на них глядел, тем меньше замечал печали в чертах покойной. В губах было какое-то кроткое, ласковое выражение, лоб совершенно разгладился, тихо закрылись веки, а белокурые волоса повисли длинными прядями вдоль окровавленного шеста.

Я опять закрыл глаза, чтобы не видеть этого ужасного, отчаянного взгляда. Нравственное и физическое утомление взяли свое, и я заснул продолжительным, крепким сном. Когда я проснулся, было уже утро, кругом все было опять в тумане; я посмотрел на часы: было пять часов.

Я встал как после лихорадки, весь разбитый, измученный. Беспрестанно вспоминал я все, пережитое ночью, беспрестанно рисовал себе то ту, то другую картину, пока наконец весь этот ужас не предстал передо мной совершенно ясно и определенно. Мое правое плечо болело и горело в том месте, где человек в латах положил на меня железную руку. На дворе не было никаких следов ужасных подмосток, не было и мрачных фигур. Постройка в романском стиле около часовни тоже исчезла, мой эскизный альбом лежал на окне, около черного камня.

Собрав карандаши и альбом, я поспешно покинул свою нишу у окна. Камня я с собой не взял, мне было бы тяжело иметь у себя такое живое доказательство всего мною виденного, я боялся, что он внесет в наш дом несчастье.

Не знаю, поверите ли вы мне, но, клянусь — до сих пор я почти никому не осмеливался рассказывать все, что я пережил. Я сам вполне убежден в том, что это действительно случилось, а вместе с тем я боялся быть осмеянным, боялся, что меня сочтут за сумасшедшего. Но я не забыл и никогда не забуду лица той несчастной женщины; вот почему я и написал ту картину, которую вы видели в Париже.

Вы можете себе представить, в каком нервном состоянии я с тех пор; я боюсь, чтобы весь этот ужас не предстал предо мною снова. С того времени моя жена должна была всегда сидеть около меня, когда я работал в мастерской. Все мое внимание сосредоточивалось исключительно на лице казненной; мне все представлялась узенькая красная полоска на ее шее, на том самом месте, где меч отделил голову от туловища. Все остальное как-то сгладилось и исчезло. Вы видели, как я изобразил ее на холсте. Несмотря на все возражения моих знакомых, я настойчиво утверждал, что изображенное мною строение с окнами в романском стиле не выдумано, что я его видел на самом деле. Но все это объяснили моей фантазией: мои друзья, чтобы не сердить меня, перестали мне возражать и молча пожимали плечами.