Георг фон – Картина Джемса Аббота (страница 4)

Но вот однажды я встретился с одним из наших известных историков, прославившимся своими исследованиями древнейших лондонских памятников. Он посмотрел на мою картину. „Скажите, пожалуйста, откуда вы узнали о существовании этой постройки и именно с такими окнами? кажется, я никогда еще не видел, чтобы вы занимались в Тоуерских архивах?!“ спросил он меня.

— Я и в самом деле никогда не был в архивах, я сам все это видел.

— Видели сами? Не может быть... Эта постройка уничтожена вот уже более трех сот лет тому назад.

— Уверяю вас, что я видел именно то, что я изобразил.

И я рассказал ему все, что я пережил. И странно, я думал, что профессор будет надо мной смеяться, а он между тем слушал меня с большим любопытством и заставил меня даже еще раз описать наружность загадочного ночного художника.

Когда я кончил, он с минуту молчал, потом спросил: „Не можете ли вы прийти ко мне в архив завтра между двумя и тремя часами? я буду ждать вас у входа.“

Я, конечно, был там в назначенный час. Профессор открыл шкаф, вынул оттуда пожелтевшую и надорванную по краям бумагу и развернул ее; затем вдруг обернулся и спросил строгим голосом сторожа, оставшегося у дверей:

— Зачем вы открывали шкаф и трогали этот рисунок? Кажется, я довольно ясно раз навсегда запретил вам дотрагиваться до всех архиварий.

— Я, г-н профессор? Да как же я мог приникнуть в шкаф, когда у меня нет ключей? — Да что же случилось с рисунком?

Я с любопытством тоже подошел к профессору. „Посмотрите, ведь это просто удивительно! Здесь, на том месте, где на рисунке изображен базальт на дворе, в бумаге вдруг образовалась четырехугольная дырка, как-будто кто-то захотел вынуть отсюда камень. Прежде тут дырки не было, она появилась потом; посмотрите, даже края ее еще совершенно свежи. Заметьте еще, прибавил испуганно профессор, дырка приходится как раз под эшафотом, на том месте двора, где вы вынули ночью камень.

Я стал всматриваться в рисунок; темное пятно на середине бумаги показалось мне знакомым. Нервы мои были напряжены до крайности, я едва дышал. В штрихах, уже несколько изгладившихся, я узнал рисунок, сделанный странным художником во время казни девушки. Все очертания были немного стерты, но все же я различил дом с романскими окнами, черные фигуры во дворе, зловещие подмостки и красного палача. Внизу была какая-то заметка, я мог разобрать только 1554 год, остальное прочесть не было возможности.

Я с удивлением смотрел на профессора; перед нами лежало что-то загадочное. „Да ведь это и было все то ужасное, пережитое мною; ведь это был эскиз именно того незнакомого художника, который стоял переломной. Я узнал этот эскиз, ведь он был сделан в моем присутствии!“ заметил я в волнении.

— В вашем присутствии? Нет, это невозможно. Посмотрите, ведь тут стоит 1554 год, ведь этот рисунок сделан почти 350 лет тому назад.

— Но я, тем не менее, стоял около этого необыкновенного художника, могу поклясться. Я знаю даже, что он брал свои карандаши из круглой картонки, что бумага была тогда совсем чистая, белая и не разорванная и что четырехугольной дыры в ней тогда не было.

— А узнали бы вы опять автора этого рисунка, если бы я показал вам его портрет?

— Конечно, всегда и всюду! У меня ведь было достаточно времени, чтобы разглядеть его.

Профессор быстро пошел в соседнюю комнату, потом он вдруг остановился и, обернувшись ко мне уже на пороге, сказал:

— „Подождите, я хочу испытать вас. Идите со мной в эту комнату и укажите мне сами вашего ночного соседа; я ведь его знаю: знаю, кому именно принадлежит этот рисунок“.

Я вошел с ним в длинную комнату. Здесь, над низкими шкафами, в которых хранились разные документы, на стене висела масса портретов, частью масляными красками, частью просто гравюры.

Не раздумывая, взял я одну старую пожелтевшую гравюру и подал ее профессору.

— Вот он! около него я стоял! он вместе со мной присутствовал на ужасной казни.

— Значит вы присутствовали на казни Жанны Грей. Художника этого зовут Джон Боссам. 12-го февраля 1554 года он набросал этот эскиз в Тоуере.

Аббот кончил свой рассказ. Измученный, он упал в кресло и схватился руками за голову. Его глаза точно искали чего-то далеко, далеко; все лицо его выражало страдание. Я пристально посмотрел на этого необыкновенного человека. Да, ему можно было смело дать несколько сот лет, — весь он точно окаменел.