Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 56)
Под насмешливым взглядом секретаря он окончательно закусил удила.
— Здесь превозносят бездарность. И мне приходится этому поддакивать; а вот таланты, которые были бы просто неоценимы для общества, гибнут в душной конторе где-нибудь на задворках.
— Например, в конторе вашего отца? — съязвил секретарь.
— Да, и в конторе моего отца, а почему бы и нет? Кто знает, какие политические планы я таю в груди? Уж во всяком случае не такие, как устройство прачечных или благоустройство окрестных дорог. Единственное, что мне нужно, это больший простор для моей инициативы, движение вместо застоя и свобода соревнования. Но ничего этого у меня нет, вот и приходится гнуть спину перед посредственностью.
На лбу его пиявками шевелились густые брови, на скрещенных руках ходуном ходили вздутые мускулы. Городской секретарь пожал плечами.
— Вы еще кончите тем, что провозгласите кого-нибудь великим человеком: пожалуй, даже самого себя.
Нелло Дженнари завидел вдали маленькую одинокую фигурку примадонны, шедшей по переулку Лучии-Курятницы, и со всех ног бросился к ней.
— Тут, кажется, прохладнее, — сказал он, переводя дыхание; и, нагнувшись к самому ее уху: — Славная ты девушка, молодец, что не выдала меня.
— Очень нужно! Валяйся в грязи, если охота.
Он прикусил губу.
— Какая ты бессердечная, Флора. А впрочем, ты права. Видимость против меня. — И, так как она только фыркнула в ответ: — Завидую я тебе. Кто способен, как ты, жить исключительно для искусства! Преследовать одну лишь цель, быть честолюбивой только в одном!
Она смерила его своим холодным быстрым взглядом. — Все это не для тебя, малыш. Будь самим собой.
— Но и я, — с вырвавшимся из груди сухим рыданием, крикнул он, — верю в нечто единственное, великое!.. — И тихо, вкладывая в слова всю душу: — Ради чего я хочу жить — за что я умереть готов…
На ее лице мелькнуло беспокойство.
— Ты будешь учиться петь? Скажи, ты хочешь учиться петь?
— Вряд ли я когда-либо достигну большего, чем то, что дано мне от природы.
— Этого тебе вполне достаточно, — сказала она, успокоившись.
За столиком перед кафе все встали, чтобы освободить ей место.
Адвокат, приложив правую руку к жилету, запел:
— «Взгляни, любимый, наш домик весь в цветах…» — Недостаточные голосовые средства он возместил тем, что закатил глаза под лоб. — Ах, синьорина Флора, кто слыхал вас, ввек не забудет!
— Хорошо, что вы это поете, синьорина, — галантно заявил Полли, — значит, мне незачем отдавать в починку мой граммофон: деньги целее будут.
— Не могли бы вы дать несколько уроков моей жене? — спросил Камуцци.
Лейтенант хотел уже обратиться с тою же просьбой, как вдруг аптекарь приставил к уху ладонь. Послышалось дребезжанье, потом щелканье кнута; из улицы Ратуши выбежали мальчишки, а там показался и Мазетти на козлах своей колымаги.
— Верно, порожняком едет, — сказал коммерсант.
— Я тоже заметил, — подтвердил Полли, — что у него то полным-полно, то никого.
— А кто еще тебе нужен, раз синьорина уже с нами? — И адвокат склонился перед примадонной.
Италия укоризненно толкнула его в бок, и он, чтобы загладить свою невежливость, наступил ей под столом на ногу.
Из дилижанса вышли две монахини и юркнули в уличку, ступеньками уходившую к монастырю. Аптекарь выругался.
— Удивительно, — сказал адвокат, — зачем эти девы все разъезжают? Что они никак не успокоятся…
Он запнулся: из дилижанса ловко выпрыгнул в своих кожаных крагах барон Торрони.
— О, — начал лейтенант, — на этот счет рассказывают любопытные истории…
Секретарь довольно улыбнулся.
— Ага! Адвокат зрит врага и трепещет!
— А ведь верно, — догадался Полли, — адвокат некоторым образом нарушил права барона.
И он опасливо покосился на Италию. Та вспыхнула.
— Да что вы, в самом деле! Неужто вообразили, будто я… Ах, какие же вы пакостники! Дождетесь, что я все расскажу!
Она зарыдала. Адвокат поднялся с места.
— Синьорина находится под моим покровительством, а синьор Камуцци напрасно думает, что я трепещу. Скажите, трепетал я перед доном Таддео? А ведь никто не станет отрицать, что церковь куда более опасный противник, чем аристократия.
— На всякий случай имей в виду, — вставил аптекарь, — сегодня утром заезжал ко мне боргосский крестьянин, которому барон проломил череп. Что касается драки, он любого за пояс заткнет.
— Да ведь барона ждет баронесса! — крикнул Полли. — И раз синьорина Италия с тобой, чего тебе еще надо?
От адвоката тоже не укрылось, что баронесса стоит подле львов и ждет, и шаг его стал тверже. Италия догнала адвоката и вцепилась в его рукав.
— Только без глупостей, адвокат. — И, пройдя несколько шагов: — Ты, стало быть, все еще веришь, что я с бароном… Веришь, после того, что я тебе сказала и что я сделала для тебя? О, я несчастная!
В столь критическую минуту адвокату было уже не до галантных прикрас.
— Еще бы мне не верить, когда я своими глазами видел!
Однако больше всего убеждало его то, что она ему отдалась. Это могло случиться только оттого, что барон положил начало, а иначе он никогда бы не добился Италии.
— Ты лжешь! — воскликнула она и вся побледнела, ее воодушевлял справедливый гнев: в кои-то веки она, многогрешная, была обижена безвинно. — Что ты видел?
— Как что? Он ни свет ни заря вышел из гостиницы, и хозяин знал, от кого он идет.
— Ничего он не знал! А вот я, я скажу тебе от кого. От самой хозяйки гостиницы! Дух ее покойного отца и был барон Торрони, но я слишком порядочная девушка, чтобы рассказывать об этом направо и налево.
— Тише, — остановил ее адвокат, — мы не одни на площади. — И после некоторого раздумья: — О женщины! И ты хочешь, чтобы я поверил этой басне?
Он поднял плечи и, выставив вперед ладони, огляделся по сторонам, словно призывая всех в свидетели того, сколь это сомнительно. Разумеется, если Италия не врет, то отпадает его конфликт с бароном! А как же горделивое сознание, что барон им обманут? Хотя, с другой стороны, лестно, что он первый, — и он тотчас же принял смелое решение — в наказанье бросить ее.
— Я люблю одного тебя, — сказала Италия примирительно.
— Гм, — промычал он и повернул обратно.
— Скажи, ты больше меня не любишь? — допытывалась она.
— Ты добрая девушка, — отвечал он снисходительно.
Когда они снова уселись за стол, аптекарь сказал на ухо адвокату:
— Счастливец, она любит тебя больше, чем барона. Видишь, как она дрожит за тебя.
— Ты думаешь? — Адвокат погладил усы.
— А насчет этих путешествующих монашенок, — снова начал лейтенант, — рассказывают прелюбопытные вещи…
Нелло Дженнари вдруг пришел в себя. Как? Почтовая карета уже пришла? «Я прибыл с ней вчера — возможно ли, что это было вчера? А потом я стоял вон там и видел, как Альба вошла в собор… Но было ли это на самом деле? Или мне приснилось? О, я больше никогда не увижу ее! — И Нелло покраснел при мысли, как он хвалился перед Флорой Гарлинда, каких только громких слов не наговорил ей. — О, как я жалок и мал, я только промелькнувшая тень, я исчезну, как облачко пыли, взлетевшее под ее ногами. — Но сердце уже в сотый раз твердило ему, что он будет ее любить и что все его будущее — это она! И в сотый раз им овладевало отчаяние. — Я сам себя не понимаю. Дух мой лихорадит, мои мысли — то огонь, то смерть!»
— А где же маэстро? — спросил кавальере Джордано, который сидел все время, уставившись в пространство. — Хор уже, наверно, давно кончил репетировать.
— Пожалуй, — ответил Гадди. — Но ведь начинающие юнцы всегда не в меру ретивы. Сколько ненужных волнений было сегодня утром! Хотел бы я знать, что еще можно требовать от человека, который выполняет свой долг и кормит семью?
Старый тенор изобразил на лице величавую иронию, но баритон этого не заметил; увидев, что одного из его сыновей одолевают мальчишки, он кинулся на выручку. Когда старик остался один, забота снова заволокла его взор непроницаемой пеленой.
«А может быть, все и в самом деле сводится к этому?» — пробормотал он про себя.
Флора Гарлинда незаметно наблюдала за ним. Она сидела у стены в небрежной позе, положив локоть на стол и подперев кулачком голову, отчего ее старенькая фетровая шляпка сползла набок, — не пила, не курила и только, зорко наблюдая за всем, что творится вокруг, словно маленькая злая обезьянка, отрывала зубами куски от своей булки.
Адвокат выбросил вперед руку: