Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 57)

— То, что вы рассказываете о священнике в Ноди, уважаемый лейтенант, вполне могло случиться и с нашим доном Таддео. Частенько, когда я вижу, как он пробирается наверх, к монашенкам…

Но честный аптекарь Аквистапаче решительно тряхнул головой.

— Позволь мне тебе не поверить. Конечно, он презренный фанатик, но уж насчет предосудительного поведения — этого за ним никто не замечал. Была у нас служанка, красавица девка, которая прямо-таки бросалась на мужчин…

Но Италия прервала его рассказ.

— Адвокат, — сказала она дрожащим голосом, — помните, как он посмотрел, когда попался нам на дороге?

— Ну, конечно, он позавидовал! Да, я и забыл рассказать вам, господа, он как раз спускался вниз, когда мы выходили от меня. Должно быть, ему не повезло у монашек, потому что я лично гроша ломаного не дам за его нравственность; словом, он посмотрел на синьорину Италию таким взглядом…

Она закрыла лицо руками.

— Я пойду к нему на исповедь. Может, это смягчит его сердце и он больше не будет смотреть на меня так. И вообще это очень рекомендуется — исповедаться перед началом гастролей.

Адвокат пришел в ужас от такого суеверия. Камуцци, наоборот, похвалил Италию за ее чистую веру, которая так украшает женщину; что касается остальных присутствующих, то их мнения разделились.

Флора Гарлинда неожиданно сказала:

— Я тоже схожу исповедаться.

Все вытаращили на нее глаза.

— Как, разве вы верующая?

— Не понимаю, что здесь странного, — рассердился Гадди. — И среди артистов встречаются порядочные люди.

— У меня бывает потребность разобраться в самой себе, — объяснила примадонна, переводя свои ясные глаза с одного на другого. — Когда я постою на коленях в темной исповедальне и хорошенько выговорюсь, мне становится понятнее, кто я и что мне предстоит.

Адвокат не выдержал:

— И вы, образованная женщина, воображаете, что какой-то священник может даровать вам отпущение грехов?

— А почему бы и нет, если его на это достанет. — И она посмотрела куда-то поверх всех этих голов. — Но обычно мне приходится быть собственным духовником: священник просто не понимает меня.

— Какая вы чудная! — сказал хозяин табачной лавки.

— Мои грехи нельзя ухватить рукой, как кусок мяса. — Говоря это, примадонна сжала белый локоть Италии. — Они замысловатые, а священники такие простецы! В Сольяко был священник, я пришла к нему в исповедальню и говорю: «Отец, я причинила зло одной женщине. Это Цуккини — она нескладная и толстая, а туда же — позволяет себе быть честолюбивой. Полная бездарность, но так как живет с директором Кремонези, то в Парму явилась чуть ли не на правах примадонны. Вот я и оконфузила ее, отец мой, подговорив спеть Лучию, а где уж ей! Незаметно, исподволь, я разожгла в ней это желание, а сама притворилась, будто больна: тогда она потребовала себе мою роль, а потом спела ее в день спектакля. Ну и провалилась же она, отец мой! Теперь ее долго никуда не пустят! И представьте, бедняжка в тот же вечер прибегает ко мне и чуть ли не на коленях просит прощения: это, мол, ей поделом за то, что она так со мной поступила, отняла у меня роль!»

— Вот это номер так номер! — воскликнул аптекарь, и все присутствующие захохотали.

Флора Гарлинда с улыбкой обвела их взглядом.

— Видите! Вот и священник смеялся — он ровно ничего не понял. Он так грохотал, что взлетела занавеска в исповедальне.

— Репетиция хора кончилась, сейчас и маэстро придет, — сказал кавальере Джордано.

Из монастырской улички вырвалась пестрая орава, в мгновение рассеялась по площади, и прозрачные блузки, крашеные волосы и нарумяненные лица причудливо расцветили серую толпу, словно рой экзотических насекомых, залетевших бог весть откуда.

Адвокат шепнул Нелло Дженнари:

— Ах, эти девушки! Счастливец! У вас всегда огромный выбор! Однако и нашими дамами, — добавил он, — не следует пренебрегать; сегодня они представлены здесь полнее, чем когда-либо. Пойдемте, я покажу вам их.

Они пошли. Адвокат был на седьмом небе. Правой рукой он взял за локоть красавца актера, а большой палец оттопыренной левой просунул в пройму жилетки. На удачливого любовника актрисы устремились восхищенные взоры, и адвокат ощущал их на своем блаженно млеющем животе и лоснящейся физиономии.

— Маленькая Парадизи, — шептал он, — метит на вас. Ну, ну, не пугайтесь! Мы с вами, можно сказать, царим в сердцах.

— Кажется, я ее знаю, — ответил Нелло и, слегка поколебавшись, продолжал: — Скажите, в этом городе не бывает так, чтобы в один и тот же час на площади собирались одни и те же люди? Увижу ли я всех, кого видел вчера?

— Разумеется, — сказал адвокат, — а кроме того, сейчас сюда явится Лучия-Курятница. Ее вы еще не знаете, потому что почта вчера запоздала, а Лучия-Курятница никогда не опаздывает. Кстати, это самое занятное, что у нас здесь есть. Хотя, конечно, с вашим приездом положение резко изменилось. А вот и почтовая карета, вчера она доставила сюда всех вас. Сударь, я сделал одно открытие, которое и вам будет небезынтересно: никогда нельзя знать заранее, что может выйти из почтовой кареты вместе с пассажирами. — Он оглянулся, словно ожидая аплодисментов. — А вон стоит синьора Йоле Капитани, жена нашего популярного врача. Он вечно разъезжает по вызовам — и даже ночью, вы меня понимаете? Мне кажется, эта женщина переживает душевный кризис. Я охотно вас представлю, но познакомьте и вы меня с той рослой хористкой, видите, крашеная блондинка, она беседует с сыном Полли. Не понимаю, что нужно от нее этому олуху. А вот и Северино Сальватори, смотрите, он уже посадил в свою плетушку двух артисток. Э, да он не прочь прихватить и ту рослую, крашеную, — напрасно стараешься, дорогой, она ни за что не расстанется со своим Олиндо! Ну и повезло же этому сопляку. Ибо, к вашему сведению, сударь, Северино Сальватори у нас первый щеголь. Он проматывает отцовские капиталы. Таких лошадей, как у него, нет ни у кого в городе. Я обычно говорю, что он удвоил отцовское состояние, потому что его монокль вдвое больше, нежели отцовские золотые дукаты.

Кое-кто в толпе рассмеялся, и адвокат поклонился особо каждому. Нелло думал: «Вот то место, откуда я ее вчера увидел. Была такая же сутолока, как сейчас. И вдруг, при первом ударе колокола, зазвонившего к молитве, толпа раздалась. Раздастся ли она и сегодня, словно по мановению искусного режиссера? Пройдет ли и сегодня передо мной Альба — торопливым шагом, в глубине улицы, образованной людьми: одна, совсем одна, провожаемая одиноким звоном и бездыханным молчанием толпы, одна, в полоске закатного солнца, пронизывающего ее вуаль. Я вижу ее! Вижу ее белый профиль, бронзовые в искорках заката волосы…»

— Лучия-Курятница! — крикнул адвокат и тряхнул его за локоть. — Вот она!

Она стояла и размахивала длинными рукавами, как крыльями. Со всех сторон ее обступила галдящая толпа, и старуха тщетно кривила свое красное личико с острым, как клюв, носиком, силясь перекричать этот гам. И вдруг ее пронзительный крик пробился сквозь этот шум, и сама она, простирая руки, упала на край фонтана, очевидно, бросившись за петухом, который взлетел и сорвался вниз.

Мальчишки толкали ее в воду, она поднимала столбы брызг, кругом визжали, разбегались в стороны…

Когда Лучия-Курятница снова исчезла в своем переулке, адвокат все еще давился смехом.

— Сегодня она была в ударе. Я наблюдаю ее уже тридцать лет и каждый раз смеюсь до упаду. А вот и маэстро спускается вниз. Эй, маэстро! — позвал он. — Тот, что с ним, это солист хора. Я их всех знаю наперечет, — объяснял адвокат окружающим. — Ну как, все в порядке, маэстро? — крикнул он, сложив руки рупором.

Капельмейстер не слышал, он попрощался с сопровождавшими его мужчинами и поспешил в кафе «За прогресс».

— Отлично, — сказал он, пожимая руки завсегдатаям. — Я доволен.

— Ну что, хористки нас не осрамят? — спросила Италия.

— Они будут несравненно лучше вас, дражайшая синьорина. В этой стране самое лучшее народ. Я стою за народ.

Он уселся рядом с Флорой Гарлинда, не глядя в ее сторону, откинул голову, скрестил руки на груди и, весь порозовев от тайных вожделений распаленного честолюбия, предоставил остальным глазеть на себя. До сих пор они знали его лишь как человека, который обучал их детей пению и по праздничным дням шагал по Корсо во главе музицирующих ремесленников. А теперь он принадлежал к сонму этих знаменитых приезжих артистов, он распоряжался несметным числом людей, хлопотал и суетился, словно он самое занятое лицо в городе, на нем лежала подготовка великого, неслыханного, сказочного события, которого все они ждали: оперной постановки! Капельмейстер схватился за сердце — казалось, оно выскочит из груди.

— Еще — оркестр, и тогда я смогу сказать, что день прошел не зря, — заявил он и вздохнул.

— Вы, молодой человек, находитесь в лучшей поре жизни, — отозвался кавальере Джордано.

Баритон Гадди отдавал предпочтение более зрелому возрасту. Хорошо после обеда завалиться на диван и проснуться оттого, что по тебе скачут ребятишки. Горожане поддержали точку зрения кавальере. Ах, быть молодым и любить! Поэзия, черт побери! Начался оживленный спор об идеале. Между тем капельмейстер, слегка пододвинувшись, обратился к Флоре Гарлинда:

— Никто так не пел «Взгляни, любимый», как Ливия Даманти, — сказал он, задыхаясь от волнения.