Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 58)
Она ответила ему улыбкой.
— Вы думаете?
— В ее исполнении столько чувства!
Флора Гарлинда сделала гримаску:
— Так выражаются любители… Когда же вы ее слыхали?
— Прошлой зимой, — сказал капельмейстер и залился краской. — В Парме.
— Она уже год как в Америке. — И все с той же застывшей улыбкой — А впрочем, «Взгляни, любимый» не в ее репертуаре, ведь она контральто.
Он молчал, не поднимая глаз и внезапно побледнев. Она незаметно передернула плечами. Ну, конечно, он не может простить себе, что сегодня на репетиции расхваливал ее выше всякой меры. Вот и начал выдумывать. А теперь попался и молчит. Но с нее довольно и молчания, — и она отвела взгляд в сторону.
— Я, видно, что-то перепутал, — сказал он и смущенно глотнул. — Так или иначе, с тех пор как я вас слышал, все, что было раньше, не идет в счет. И это — истинная правда.
— Правда или неправда, — Флора Гарлинда весело рассмеялась, как добрый товарищ, — ведь мы уже немножко знакомы, не так ли, маэстро? И каждый из нас знает, кому он пророчит самую блестящую будущность. Скажите, маэстро, какого вы мнения о себе?
— О себе? О себе? — Он ткнул себя в грудь. — Что могу думать о себе я, деревенский капельмейстер?
Но тут молодой Савеццо изысканно протянул ему кончики пальцев.
— Маэстро, ваша слава гремит. Слухи о ней проникли даже в мой укромный кабинет.
— Вы и сами некоторым образом знаменитость, адвокат, — вмешался коммерсант Манкафеде.
Молодой Савеццо от радости покосился на свой изрытый оспинами нос. И вдруг испуганно обернулся, ища глазами настоящего адвоката — Белотти. Но так как того не было поблизости, он слегка откинул голову и с приятностью помахал рукой.
— А как вы думаете, уважаемые дамы и господа? Нашему брату приходится не щадить себя и урывать время от дел, чтобы поддерживать духовную жизнь того города, где судьба предназначила нам жить. Считать ли это заслугой? Право, не знаю. Для некоторых это внутренняя потребность. Когда на меня находит, я запираюсь в своем кабинете от деревенского люда, который домогается моих советов, и в этом уединенном уголке, куда не проникает шум толпы, прислушиваюсь к осаждающим меня вдохновенным мыслям.
И он устремил глаза в потолок и приложил к уху ладонь. Увидев, что молодой человек приготовился слушать, капельмейстер воспользовался этим для продолжения прерванной беседы.
— Я, деревенский капельмейстер, пишущий оперу. Конечно, нас много таких, что одновременно со мной пишут, оперы, и все же я ощущаю в себе ту музыку, которой жаждет народ, и порой, увлеченный работой, слышу в отдалении глухой ропот народа — он ждет.
— А вы, синьор Савеццо? — спросила Флора Гарлинда.
— То же самое! — ответствовал тот и, проведя рукой по волосам, подумал, что недаром он прошедшей ночью отказался от мягкой подушки — вчерашняя завивка еще держалась. — Совершенно то же самое. Когда я работал над моим докладом о дружбе — собственно, это скорее стихотворение в прозе, — я все время видел перед собой членов нашего клуба и слышал их одобрительный шепот. Впереди сидят дамы, и как раз под кафедрой она — красавица Альба Нардини. Все потом сбылось в точности — только Альба прислала вместо себя горничную. И даже лимонад я сперва увидел духовными очами.
— Честолюбие! — воскликнул капельмейстер. — Но честолюбие неотделимо от потребности дарить счастье — слава и любовь едины. Вы-то понимаете меня, Флора Гарлинда! Увидеть мир, большие города, побывать за морем! Дирижировать своим творением и, прислушиваясь к ликованию слушателей, знать, что я дарю им себя! Чувствовать, что я нигде не чужой, что всюду меня знают благодаря моему детищу и что при первом моем появлении тысячи возлюбленных в порыве благодарности устремятся мне навстречу!
— Тысячи возлюбленных! — Савеццо довольно захохотал. — Что ж, я не возражаю, я и в этом смысле имею основания верить в себя. Ведь это же кое-что значит, если после моего доклада о дружбе некая дама — честь не позволяет мне назвать ее, но одна из наших первых дам — снизошла…
Он покосился на свой нос и принялся усиленно растирать пальцы-обрубки в надежде, что они станут белее.
— Я вижу, вы, господа, понимаете друг друга, — сказала Флора Гарлинда, глядя с застывшей улыбкой куда-то вдаль.
Капельмейстер вскочил и протестующе поднял руки, но, словно почувствовав, что все его слова разобьются об эту улыбку, он так и не произнес их и тяжело повалился на стул. Савеццо спросил:
— Передать вам бутылку? Кстати, представитель этой марки вермута в городе — я.
Он продолжал говорить, а капельмейстер думал: «Возможно ли, что она ставит меня на одну доску с ним? А впрочем, она права: чем могу я доказать, что не похож на него? По-видимому, дело обстоит так, что оба мы торчим здесь, в захолустном городишке, и считаем себя лучше других. А ведь насчет меня это очень сомнительно. Нет, ничего из меня не выйдет! За минуты опьянения, в которое меня приводит плохая музыка, я, верно, так и буду расплачиваться тяжелым похмельем, как после скверного вина. Не буду больше писать музыку!»
Он не мог оторвать глаз от ее улыбки.
«Этого она и добивалась! Унизить меня, довести до отчаяния! Она злая, я ненавижу ее! А как бы я хотел, чтобы она в меня поверила, именно она из всех людей на свете!»
Не помня себя от неизъяснимой боли, капельмейстер спросил:
— А сами вы, синьора Флора Гарлинда?
Она пожала плечами.
— Я! О, я скромнее в своих желаниях, господа, и менее верю в свою гениальность, в предстоящие мне триумфы. Я буду много работать: вот единственное, что я знаю. Может быть, сразу вернусь в Сольяко, а может быть, еще не один год буду колесить по таким вот городишкам. Пять, а не то и семь лет пройдет впустую, прежде чем удастся попасть в Милан. Зато уж тогда… — Видно было, как дрожит ее маленький кулачок, так крепко она его стиснула, — стоит им только раз меня услышать, как они уже не забудут меня. А тогда я больше не буду зависеть от случайной удачи и не затеряюсь в толпе. Я еще молода, и мой голос, мое богатство, слава, все, что я себе завоюю, пребудет со мной до старости, до самой смерти. — Она поднялась. — Ну, мне пора, я хочу еще прогуляться.
— Да куда вы в такую жару, вам станет дурно, — зашумели горожане.
Она засмеялась и ушла.
Капельмейстер, опустив голову, угрюмо смотрел в землю. «Ей принадлежит будущее, потому-то ей и не нужны услуги провидицы-мечты».
Кавальере Джордано внезапно повернулся к нему и повторил:
— Вы в лучшей поре жизни, молодой человек!
Капельмейстер побледнел… У этой самонадеянной знаменитости не хватает даже ума, чтобы над ним посмеяться.
Солнце село, небо подернулось фиолетовой дымкой. Все стремительнее сновала толпа между площадью и Корсо. Вокруг фонтана прохаживались вереницы юных девушек, казалось, что вертятся спицы огненного колеса. Но вдруг все смолкло, стоявший кругом шум оборвался, и, всколыхнув пелену сумерек, с колокольни полился вечерний звон.
Адвокат Белотти силился перекричать его. Они с тенором Нелло Дженнари, побродив по площади, вернулись к кафе.
— С чего это Камуцци вздумал уходить в такую рань? — крикнул он в раздражении. — Что на него напало? — Ибо адвокату было скучно без своего недруга, и он держался за его привычки, как за свои собственные. — Зато во всем остальном, — продолжал он, — Лучия-Курятница, дон Таддео со своим душеспасительным трезвоном — как видите, уважаемый, мы ведем правильный образ жизни — сегодня как вчера.
— Но молящиеся, которые сегодня торопились в собор, были не те, что вчера. Я нарочно обратил внимание.
Молодой Савеццо стоял, прислонясь к стене, уставя в землю шишковатый лоб, и незаметно следил за ними.
— Ах да, — сказал Савеццо, — некоему господину уже вчера не терпелось завязать знакомство с одной из молельщиц. Так вот, не мешает ему знать, что это не так-то легко и что, помимо него, имеются еще и другие.
— О чем говорит этот господин? — Нелло порывисто шагнул вперед.
— Некий господин прекрасно меня понял, — заявил Савеццо. И тут же, непринужденно — Но как это синьорине Флоре Гарлинда позволили уйти совсем одной! Где наши рыцарские чувства? Сейчас же побегу за ней и займу ее разговором, перескажу ей мой доклад о дружбе.
— Что это он болтал? — посыпались вопросы, как только Савеццо ушел.
— Ничего не понимаю, — пробормотал Нелло.
Адвокат поднял указательный палец.
— Это относится не к вам, мой милый, это относится ко мне, вашему другу. А передо мной этот трус трепещет, ведь я опять уличил его в том, что он в своих проспектах, обращенных к крестьянам, самозванно именует себя адвокатом. Потому что, к вашему сведению, этот сын сыровара, — кстати его происхождение чувствуется за версту, — осмелился прибить на дверях своей так называемой конторы вывеску адвоката, пока я не пригрозил обратиться к властям. Несмотря на все его заискивания, я прекрасно вижу, как он завидует мне и ненавидит меня.
— Он на редкость способный молодой человек, — ввернул Полли.
Адвокат пытался отрицать это, когда же ему напомнили недавний успех Савеццо в клубе, ответил:
— Бывают черты характера, которые могут испоганить и самое блестящее дарование.
— Мое нижайшее всему обществу, — возгласил парикмахер Ноноджи и, расшаркавшись, помахал шляпой у самого пола. — Приветствую всех, а особливо господина адвоката!