Генрих Манн – Том 2. Учитель Гнус, или Конец одного тирана; В маленьком городе (страница 55)
— Мы? — удивился Гадди.
— Я знаю, — заявил Манкафеде. — Мне дочка рассказала.
Нелло весь застыл.
— А вы расскажите нам!
Но коммерсант только хитро ухмылялся, и у Нелло упало сердце.
— Мы понятия ни о чем не имеем, — сказал кавальере Джордано.
— Ну, угадайте. — И аптекарь приставил палец к носу. — Ваша очаровательная приятельница: синьорина Италия.
— Быть того не может! — покачал головой баритон. — Это в высшей степени порядочная девушка.
— И все-таки, все-таки…
Собачьи глаза старого воина сияли. Он приставил палец к груди.
— У меня сведения из первоисточника.
Ибо сама синьора Артемизия, сестрица адвоката, забежала к нему за вишневой настойкой и все как есть выложила. В замочную скважину разглядела она в комнате брата дамскую шляпку; шляпка висела над софой, а на софе восседала обладательница шляпки.
— Ну, что вы скажете, господа, каков адвокат!
К столику подошли Полли и городской секретарь.
— Ни за что не поверю! — объявил Гадди и незаметно подмигнул кавальере Джордано. — Наша Италия в высшей степени благонравная молодая особа.
— Это ваша-то Италия! — воскликнул Полли и хлопнул себя по ляжкам. — Рассказывайте! Вы лучше мясника Чимабуэ спросите, он вам такое про нее распишет!
— А что он ее, потрошил, что ли?
— Он послал туда столько телячьих отбивных, что у нее на три дня обеспечено несварение желудка. А кто приходил к нему забирать товар, как не та же сестрица адвоката Белотти!
Секретарь в волнении развел руками.
— Я не верю ни единому слову. Адвокат хвастун, каких мало, форменный капитан Спавенто{31}. Он в жизни ни одной женщины не соблазнил. Это все его фантазии.
Полли и аптекарь протестующе подняли руки:
— А как же Андреина из Поццо, ведь у нее от него ребенок?
— Чтобы у адвоката был ребенок, это дело немыслимое. — Камуцци решительным движением пальца перечеркнул эту возможность. — Нет, вы только подумайте — у адвоката ребенок!
— Как, уже? — осведомился лейтенант Кантинелли, отвешивая общий поклон. — Пока установлено, что мальчишка из кондитерской Серафини носил им мороженое. Адвокат сам вышел к нему в халате, и мальчишка заметил, что под халатом он в чем мать родила. А потом прошмыгнула и сама актриса, и, представьте, на ней и того не было.
— А-а-а! Вот тебе и адвокат!
— Так я же говорю вам, — настоящая оргия! — И аптекарь ударил другой рукой по столу, на котором стояли чашки.
Коммерсант Манкафеде все нетерпеливее ерзал на своем стуле. Наконец и он подал голос:
— Мне известно то, чего никто из вас не знает. Моя дочь рассказала мне, сколько раз они… сколько раз адвокат ее… Ну, сами понимаете.
Секретарь движением руки отверг все эти домыслы, как нечто, недоступное его пониманию. А между тем Полли, лейтенант и аптекарь только переглядывались, все больше багровели и, наконец, не выдержав, прыснули, выпустив воздух из раздутых щек.
Полли вскочил с места и затопал ногами, то и дело поддавая себе кулаком по заду. Лейтенант стонал и пристукивал саблей о мостовую. Аптекарь подвывал не своим голосом, так что вокруг стал собираться народ< Но тут кто-то пронзительно крикнул:
— А вот и они!
И ватага мальчишек во главе с белоснежным кондитерским учеником ринулась в сторону ступенчатой улички. Люди, судачившие у фонтана, подошли поближе; парикмахер Ноноджи и кондитер Серафини выбежали на порог; любопытные двумя шпалерами протянулись через площадь, и тут взорам толпы предстал адвокат Белотти, который спускался по лестнице вместе с артисткой. Остановившись на последней ступеньке и выпятив грудь, адвокат торжествующей улыбкой приветствовал толпу, ответившую ему восторженными кликами, — а также столик перед кафе, где царило изумленное молчание. После чего, подставив руку калачиком, он повел свою даму сквозь строй зрителей. Здесь был и молодой Савеццо, он горячо аплодировал.
Завсегдатаи кафе, все, за исключением Камуцци, который с улыбкой покачивал головой, встретили достойную пару стоя, приветственно подняв руки. Италия, со следами свежей пудры на одной щеке, кокетливо поводя плечами, протягивала каждому пальчики. При этом она то и дело игриво оглядывалась на адвоката, который сиял и пожимал подряд все руки, даря каждого благожелательным словом.
— A-а, мой добрый Аквистапаче!.. Выше голову, Полли!
Он заказал для своей спутницы кофе покрепче, и она должна была признать, что изрядно утомлена.
— У адвоката столько всего интересного. А картинки… Вы просто не поверите…
— Тс-с… — остановил ее адвокат.
— А уж как там едят! Да, в доме адвоката знают в этом толк. У них берется мясо только первого сорта.
— По этой части он всегда был знатоком, — не отставал от других Полли. — Ему подавай самое нежное упитанное мясцо.
Однако адвокат считал, что наиболее лестная сторона его успеха еще недостаточно освещена.
— А как же барон? — шепнул он хозяину табачной лавки.
Слова его услыхал и аптекарь и зашептал в ответ:
— Ты натянул ему нос, адвокат! Если кто когда оставался с носом, то уж безусловно он.
— Молодчина, адвокат! — воскликнул Полли с искренним восхищением.
Но в эту симфонию славословий ворвался режущим диссонансом противный голос секретаря.
— А вот вам и плоды! — воскликнул он и указал на собор. На паперти толпились мальчишки, с жадностью следя за представлением, которое давал им ученик кондитера. То тут, то там над головами мелькали его руки, и хор отвечал ему взрывами смеха.
— Не нужно особой смекалки, чтобы угадать, чем развлекается эта банда.
— О чем это вы, Камуцци? — невинным тоном спросил адвокат, хотя чувствовалось, что он неприятно задет. — Что вы мелете? — Однако, увидев, как густо зарделась Италия, он сказал, прижимая руку к жилету: — Честью вас заверяю, мальчишка ничего не видел.
Секретарь угрюмо покачал головой.
— Ага, вот когда в нем заговорила совесть, в этом стареющем сластолюбце; наконец-то он узрел дело своих рук. Ведь он отравляет умы наших детей. Господа, наша молодежь в опасности!
— Эк куда хватили! — отпарировал адвокат и, прочитав на всех лицах одобрение, окончательно осмелел. — Эти сорванцы еще нас с вами поучат. Колетто из кондитерской Серафини только на днях застали с девочкой-судомойкой из гостиницы. Лейтенант здесь, он вам расскажет… Но смотрите, смотрите, друзья, вот и священник!
Дон Таддео приподнял кожаную завесу, скрывавшую вход в собор, и, словно тигр, приготовившийся к прыжку, наблюдал за мальчишками. Внезапно он вихрем налетел на них и, раздавая тумаки направо и налево, разогнал всю ораву. Те, что опомнились первыми, исчезли в мгновение ока; белый колпак маленького кондитера давно уже скрылся среди домов на Корсо, а дон Таддео все еще чинил расправу: полы его сутаны развевались, и он, не помня себя, срывал свой гнев на самых неловких и слабеньких, которые только прятали голову в плечи и ревели. Горожане заволновались.
Кум Акилле, просунув живот в дверь, бормотал:
— Ишь как его разобрало, гнусного стервеца!
— Самого бы таким манером, — предложил Полли, и даже коммерсант Манкафеде согласился, что патер хватил через край.
— Вот они, союзники синьора Камуцци, — подвел черту адвокат. — И этим людям он помогает обделывать свои делишки!
— Основы морали, — попытался возразить секретарь, — не меняются оттого…
— Ах, что там! — И адвокат с шумом отодвинул чашку. — Основы морали тут ни при чем! Законы свободной человечности, которые все мы чтим… — Он посмотрел на Италию, — не в пример чище и куда более угодны богу, чем ваше постное отрицание.
— Браво, адвокат! — воскликнул кавальере Джордано.
— Он дело говорит, — подтвердил Гадди.
А молодой Савеццо, скосив глаза на нос, добавил:
— Просвещение, прогресс, расцвет: от кого нам и ждать этих благ, если не от адвоката?!
Адвокат с выражением сурового достоинства на лице приготовился выслушать поздравления своих сограждан. И даже Италия с важной миной обвела взглядом стол, ожидая признания своих заслуг. Как только последний хнычущий мальчишка, прихрамывая и держась за пострадавшее место, поравнялся с ними, адвокат усадил его за столик и стал утешать, давая волю священному негодованию, а Италия сунула ему в рот кусок сахара. Секретарь, уставясь на них рыбьими глазами, поправил элегантный галстук и принялся протирать стекла пенсне. Чтобы как-нибудь сгладить свое поражение, он вступил в разговор с актерами.
— Я не хочу прослыть ханжой или обскурантом, но всякое хвастовство мне претит. Ибо, что бы мне ни говорили, я не верю в любовные победы адвоката, равно как и в другие его победы; вообще не верю, что у нас что-то происходит или может произойти.
— Почему же — многое может произойти, — пробормотал молодой Савеццо, больше обычного кося глазом, — только нечего нам надеяться на адвоката. Нечего надеяться все на те же считанные семьи, будто бы только они могут подарить нам гения, а все остальные на это не способны.