Генрих Бёлль – Групповой портрет с дамой (страница 77)

XII

Письмо больничного санитара Б. Е., примерно пятидесяти пяти лет, адресованное Лени.

«Уважаемая госпожа Пфайфер!

Ваше письмо на имя проф. д-ра Кернлиха совершенно случайно попалось мне на глаза, когда я в силу своих служебных обязанностей приводил в порядок письменный стол шефа и листки с записями, необходимыми ему для составления медицинских заключений, которые он мне обычно диктует. Отвечая на Ваше письмо, я нарушаю доверие шефа, за что могу серьезно поплатиться, если Вы не выполните мою убедительную просьбу: хранить мой ответ в строжайшем секрете от проф. Кернлиха, от санитаров и санитарок – моих товарищей по работе, а также от работающих у нас монахинь – сестер милосердия. Итак, я рассчитываю на Ваше молчание. Больших душевных мук стоило мне решение нарушить свой долг и разгласить профессиональную тайну, соблюдение которой за двенадцать лет работы в дерматологической клинике вошло мне в плоть и кровь. Я решился написать Вам не только из-за Вашего исполненного искренней боли письма, не только из-за Вашей глубокой и неподдельной скорби, которая запечатлелась в моей памяти со времени похорон госпожи Шлёмер; нет, я выполняю сейчас нечто вроде наказа или завета покойной, которая очень страдала из-за того, что в последние две недели жизни к ней не допускали посетителей. Мера эта была продиктована ее состоянием, – считаю своим долгом это подчеркнуть. Вы, наверное, меня помните: раза два или три я сопровождал Вас к покойной госпоже Шлёмер, когда посещения еще не были запрещены. Но поскольку я уже более года почти постоянно работаю в кабинете профессора, помогая ему в подборе материалов для медицинских заключений, экспертиз и т. д., то Вы, вероятно, и не вспомните меня в роли санитара; но, может быть, Вы вспомните пожилого, полного и лысого мужчину в темно-коричневом непромокаемом пальто, который на похоронах госпожи Шлёмер стоял немного в стороне, неприлично громко рыдая, которого Вы, вероятно, приняли за одного из неизвестных Вам поклонников усопшей. Но это не так, и если я не добавляю здесь искренних, идущих от сердца слов «к сожалению», то прошу Вас не усматривать в этом оскорбления столь дорогой Вам покойницы или желания втереться к Вам в доверие. Увы, мне не дано было найти верную спутницу жизни, и хотя я несколько раз с самыми честными намерениями пытался связать свою судьбу с женщиной, попытки эти неизменно терпели крах – не стану кривить душой перед Вами – не столько из-за черствости моих избранниц, сколько из-за моей профессии, которая вынуждает меня постоянно контактировать с венерическими больными, а также из-за частых ночных дежурств, которые я добровольно брал на себя.

Господин профессор не ответит на Ваше письмо, так как Вы не являетесь родственницей усопшей, и даже если бы Вы ею были, он не счел бы себя обязанным сообщать Вам «подробности кончины госпожи Шлёмер», о чем Вы просите в своем письме. Это запрещается врачебной этикой, это запрещается и этикой медицинского персонала, которую я тоже не хочу нарушать. Частично я ее все же нарушаю, сообщая Вам некоторые подробности жизни Вашей покойной приятельницы в ее последнюю неделю, и именно поэтому настоятельно прошу Вас ни под каким видом не предавать мое письмо какой-либо огласке. Разумеется, в официальном свидетельстве о смерти указана причина, соответствующая действительности, а именно: острая сердечная недостаточность, полное нарушение кровообращения. Я хочу Вам объяснить, однако, что к этому привело: ведь госпожа Шлёмер – если говорить только о ее основной болезни – находилась на пути к выздоровлению. Но сначала замечу: доказано, что тяжелой инфекционной болезнью, с которой Ваша приятельница поступила к нам в клинику, она заразилась от одного иностранного государственного деятеля. Вы, наверное, лучше меня знаете, что Ваша приятельница за два года до этого покончила с легкомысленным образом жизни, который вела, по-видимому, долгое время, и что она, похоронив родителей, переехала жить в деревню, надеясь там достойно закончить свои дни в созерцании и печали. И Вы, конечно, лучше меня знаете, что по своей натуре она не была ни шлюхой, ни даже женщиной, часто меняющей партнеров, а, скорее всего, была просто жертвой мужского темперамента. У нее язык не поворачивался сказать «нет», если она чувствовала, что может принести кому-то радость. Я считаю себя вправе это утверждать, так как госпожа Шлёмер в ночь накануне своей смерти рассказала мне чуть ли не всю свою жизнь, со всеми подробностями своего «падения», и хотя я – после двенадцати лет работы в дерматологической клинике, тем более после событий, которые опишу ниже, – отнюдь не склонен идеализировать, а тем паче романтизировать профессию проститутки, зато я не понаслышке знаю, что большинство женщин этого сорта умирают в нищете и грязи, страдая от страшных болезней и изрыгая ужасные проклятия, что большинство из них обезображены болезнью до такой степени, что ни один из нынешних веселых порнографических журнальчиков не поместил бы их портрет на обложке. Их смерть – самая ужасная, какую себе только можно представить: они умирают всеми покинутые, исстрадавшиеся, непросветленные и нищие… Вот почему я обычно присутствую на похоронах этих бедных созданий, которых кроме меня провожают в последний путь всего двое – служащая отдела социального обеспечения и дежурный священник, в чьи обязанности входит отслужить панихиду по усопшей.

Как мне теперь, не кружа более вокруг да около, приступить к крайне неприятной теме, которая не становится для меня менее неприятной от того, что я считаю Вас женщиной вполне современной и свободомыслящей, которая была замужем и, следовательно, не может не иметь представления о некоторых деталях, которых мне предстоит коснуться? В общем, когда-то я тоже учился на медицинском факультете университета, но врачом так и не стал; на медико-санитарной службе я застрял не только из-за войны, но еще и из-за неистребимого страха перед экзаменами, проявившегося во время сдачи начальной физики; однако, приобретя обширные знания и практический опыт в немецких и русских госпиталях, я после освобождения из русского плена в 1950 году в возрасте тридцати пяти лет по легкомыслию выдал себя за дипломированного специалиста и успешно лечил больных в качестве частнопрактикующего врача; но в 1955 году меня разоблачили и приговорили к тюремному заключению за мошенничество и т. д.; несколько лет я провел в тюрьме, из которой, однако, был досрочно освобожден по ходатайству проф. д-ра Кернлиха, с которым работал, будучи еще студентом-медиком, в 1937 году. Он же в 1958 году принял меня на работу к себе в клинику и вообще помог устроиться в жизни. Короче говоря, я по собственному опыту знаю, каково приходится человеку, репутация которого чем-то запятнана. Кстати, за время моей, как-никак, пятилетней «врачебной» практики я не допустил ни одной доказуемой медицинской ошибки. Ну вот, теперь Вы, по крайней мере, знаете, с кем имеете дело, хотя бы это я вам изложил. Как бы мне изложить и остальное? Попытаюсь взять быка за рога! Ваша приятельница Маргарет была настолько близка к выздоровлению, что уже можно было рассчитывать на ее выписку через шесть – восемь недель. Однако каждый визит к ней требовал от нее большого напряжения, в том числе и визиты довольно замкнутого, но тем не менее приятного господина, который в последнее время посещал ее очень часто (!!! – восклицательные знаки авт.) и которого мы сначала принимали за ее бывшего любовника, потом – за сводника, а еще позже – за чиновника дипломатической службы, познакомившего больную с иностранным государственным деятелем и, следовательно, сыгравшего в ее жизни столь роковую роль; этого государственного деятеля ей надлежало, по ее собственным словам, «привести в договорное настроение», с чем она успешно справилась, в то время как другим дамам до нее сделать его сговорчивее не удалось.

Но незадолго до выписки с Вашей приятельницей случилось весьма странное, прямо-таки парадоксальное событие. Даже у меня – бывшего студента-медика, пять лет занимавшегося «врачебной» практикой и тридцать пять лет общавшегося с венерическими больными, привыкшего к их циничному жаргону, – даже у меня язык не поворачивается не то что устно, но даже письменно изложить такой даме, как Вы, некоторые факты. Итак, уважаемая госпожа Пфайфер, речь пойдет о весьма сложно реагирующем и функционирующем как в физическом и биохимическом, так и в психологическом смысле органе, который в обиходе называется мужским членом (наконец-то слово сказано. Как камень с души свалился!). Вас, конечно, не удивит, что женщины, составляющие основной контингент нашей клиники, именуют этот мужской атрибут не самыми ласкательными словами. Особой популярностью пользуются и испокон веку пользовались различные мужские имена. И хотя явно вульгарные словечки звучат, конечно, достаточно грубо, но они, по крайней мере, соответствуют данной среде и даже носят почти деловой, чуть ли не медицинский характер, что делает их менее вульгарными, нежели нарочито «благородные» наименования. И вот как раз в те недели, когда Ваша приятельница начала выздоравливать, в нашей клинике распространилась глупейшая мода называть упомянутый атрибут исключительно мужскими именами. Вы, наверное, знаете, уважаемая госпожа Пфайфер, что в таких клиниках, как наша, иногда возникают волны глупейшей моды, какие бывают, пожалуй, также в интернатах для девочек, причем эта мода обычно передается и обслуживающему персоналу. Как я убедился за три года пребывания в тюрьме, такой «диалектический перескок» существует и между арестантами и надзирателями. Монахини, работающие у нас в качестве сестер милосердия, и сами по себе склонны ко всякого рода глупым проделкам, а уж в дерматологических клиниках особенно охотно участвуют в дурацких шутках больных. Такое поведение даже нельзя назвать недостойным, с их стороны это, скорее, своеобразная самооборона. Вообще-то сестры-монахини относились к Вашей приятельнице в высшей степени приязненно, часто смотрели сквозь пальцы на ее визитеров и приносимые ими подарки – спиртное и сигареты; но поскольку часть этих сестер уже лет тридцать, а то и сорок общаются с венерическими больными, многие из них – в целях самообороны! – усвоили их жаргон и нередко даже сами способствуют его обогащению. А теперь я должен сообщить Вам один поразительный факт, который Вас, однако, скорее всего, не удивит, потому что Вы увидите в нем лишь подтверждение давно Вам известного обстоятельства: госпожа Шлёмер обладала чрезвычайно обостренным чувством стыда. Поначалу ее лишь поддразнивали, говоря в ее присутствии об упомянутом атрибуте и именуя его то «Густав Адольф», то «Эгон» или «Фридрих» и т. д. и вовсю потешаясь над тем, что она не понимала, о чем речь. Но постепенно эти шутки превратились в жестокие забавы, не прекращавшиеся ни днем, ни ночью, причем сестры-монахини тоже принимали в них участие. Сначала в игру включали лишь типично лютеранские имена: «Тебя, видать, слишком часто посещал Густав Адольф» – или: «Ты слишком любила Эгона» и т. д. и т. п. Но потом, «чтобы помочь ей избавиться от этой идиотской наивности» (пациентка К. Г., профессиональная сводня, шестидесяти с лишним лет), больные перешли от туманных намеков к лобовым, и госпожа Шлёмер поняла, что имеется в виду; тогда она начала заливаться краской всякий раз, как в ее присутствии упоминалось мужское имя. Ее пылающие щеки тут же приписали жеманству и ханжеству, что дало новый повод для насмешек, так что жестокие забавы постепенно превратились в садистские издевательства. Жестокость преследователей дошла до того, что они стали в соответствующем контексте употреблять и женские имена. Причем наибольшим успехом пользовались сочетания типично лютеранских имен с типично католическими, – такие сочетания назывались у них «смешанными браками» (например, Алоис и Луиза и т. д.). Теперь уже госпожа Шлёмер, попросту говоря, все время была красная как рак, она краснела, даже если в коридоре кто-нибудь без всякого злого умысла громко звал по имени посетителя, сестру или санитарку. Возмущенные такой чувствительностью госпожи Шлёмер и не желая с ней считаться, ставшие на путь жестоких издевательств мучительницы не могли уже остановиться и дошли, наконец, до немыслимого святотатства: теперь уже всуе поминали святого Алоиса, который почитается покровителем непорочных душ, или святую Агату и т. д. Даже человек не столь ранимый, как госпожа Шлёмер, и то бы не выдержал, а уж она-то теперь не только краснела, но просто стонала всякий раз, как слышала имя «Генрих» или «святой Генрих».