Генрих Бёлль – Групповой портрет с дамой (страница 78)

Однако прилив крови к лицу, уважаемая госпожа Пфайфер, имеет свои, известные медицине, причины. Он вызывается обычно внезапным усилением кровенаполнения сосудов и капилляров кожного покрова на лице, наблюдаемым при радостном волнении или смущении (последнее как раз и имело место у госпожи Шлёмер), и непосредственно связан с вегетативной нервной системой. Другие причины этого явления, например – перенапряжение и т. д., нас сейчас не интересуют. Однако пермеабельность (проницаемость) капиллярных стенок у госпожи Шлёмер и без того была выше нормы. Поэтому у нее вскоре образовались так называемые гематомы (по-народному – «синяки») и purpura, которые в просторечии можно было бы назвать «красными пятнами». От этого-то, уважаемая госпожа Пфайфер, и скончалась Ваша приятельница. Как показало вскрытие, под конец жизни все ее тело покрылось гематомами и красными пятнами, вегетативная нервная система сдала, кровообращение нарушилось, сердце отказало; постоянный прилив крови к лицу носил у госпожи Шлёмер ярко выраженный невротический характер: в свой последний вечер – ночью она умерла – она залилась краской только оттого, что монахини в больничной часовне запели литанию «Всем святым». Я понимаю, что не сумел бы научно обосновать мое утверждение или диагноз, и все же считаю своим долгом поставить Вас в известность: Ваша приятельница Маргарет Шлёмер умерла от краски стыда.

Когда у нее уже не было сил говорить связно, она только повторяла шепотом: «Генрих, Генрих, Лени, Рахиль, Генрих»; и хотя напрашивалась мысль дать ей возможность собороваться перед смертью, я в последний момент все же отказался от этого намерения: для нее соборование было бы истинной мукой, ибо ее преследователи дошли в своем святотатстве до того, что в упомянутом выше значении употребляли и «Спаситель», и «Младенец Иисус», и «Мадонна», и «Святая Дева Мария», и «Пречистая Дева» со всеми ее эпитетами, в том числе и заимствованными из Лоретанской литании, например «Роза Чудесная» и т. д. Так что литургический текст, услышанный ею на смертном одре, наверняка не утешил бы ее, а лишь причинил бы ей новые муки.

Считаю своим долгом добавить, что кроме Генриха, Лени и Рахили госпожа Шлёмер поминала также весьма дружески и даже тепло «того человека, который иногда меня навещает». Очевидно, она имела в виду того посетителя – не столько загадочного, сколько просто оставшегося неизвестным.

Если бы я заключил это письмо словами «С искренним уважением», Вы могли бы принять их за традиционную вежливую концовку. Не решаясь употребить слово «сердечный», поскольку оно имеет оттенок некоторой навязчивости, я позволю себе закончить мое письмо так:

С дружеским приветом, Ваш Бернгард Эльвайн».

XIII

После долгих размышлений К., которая теперь энергично вмешивается в работу авт., решила, что лучше воспроизвести сообщение молодого полицейского в пересказе, чем цитировать дословно. В результате, естественно, произойдет значительное искажение стиля, выпадут кое-какие колоритные детали (например, дама в бигуди, выступившая на авансцену в обществе господина в нижней сорочке, густую растительность на груди которого полицейский назвал «звериной шкурой»; а также жалобно скулившая собачонка, агент по сбору взносов за купленные в рассрочку вещи и т. д.). Все они пали жертвой новаторства К., которое совсем не по душе авт., и, следовательно, точнее было бы назвать их жертвами неспособности авт. к сопротивлению. Пусть остается открытым вопрос: что же присуще авт. – ОУД или только ОС (отказ от сопротивления)? К. вычеркнула все, что показалось ей лишним, при этом широко пользовалась излюбленным ею красным карандашом, а то, что осталось, объявила «самым существенным» (К.).

1. Несколько дней назад к полицейскому Дитеру Вюльфену, находившемуся в патрульной машине на стоянке у ворот Южного кладбища, обратилась некая госпожа Кэте Цвифеллер с просьбой взломать дверь в квартире Ильзы Кремер, ул. Нургхаймер, дом № 5. На вопрос, почему она считает необходимым это сделать, госпожа Цв. заявила, что после очень долгих поисков, длившихся двадцать пять лет (правда, эти годы не были, по ее словам, целиком посвящены поискам), она наконец узнала адрес госпожи Кремер и выкроила время, чтобы приехать к ней и сделать очень важное сообщение. Госпожу Цв. сопровождал ее сын, Генрих Цвифеллер, двадцати пяти лет, крестьянин, как и его мать (собственно, о госпоже Цв. было бы правильнее сказать «крестьянка». – Авт.). Оба они приехали с намерением сообщить госпоже Кремер, что ее сын Эрих, погибший в конце сорок четвертого года, находясь в деревне, расположенной между Коммершайдтом и Зиммератом, предпринял попытку перебежать к американцам. Будучи обстрелян как с немецкой, так и с американской стороны, он, ища укрытия, заскочил в дом Цвифеллеров, укрылся там и провел в доме несколько дней, в течение которых между нею, Кэте Цвифеллер, и Эрихом Кремером – ему семнадцать, ей девятнадцать – возникла интимная любовная связь; они «обручились», «поклялись в верности до гроба» и решили не выходить из дома; они не вышли, даже когда бои поблизости достигли такого накала, что над их жизнью нависла прямая угроза: дом Цв. находился «между двумя огневыми линиями». Когда американцы придвинулись совсем близко, Эрих К. попытался вывесить над дверью дома кухонное полотенце в знак капитуляции – полотенце было белое, хотя и с красными полосами по краям. В этот момент он был убит «выстрелом прямо в сердце»; госпожа Цв. своими глазами видела того, кто это сделал: на высотке «между двумя огневыми линиями» сидел немецкий снайпер, направив винтовку не в сторону американцев, а на деревню, где после этого случая уже никто не осмеливался вывесить белый флаг («В деревне оставалось еще человек пять»). Госпожа Цв. показала, что втащила мертвого К. к себе в дом, а ночью, заливаясь слезами, закопала в сарае; позже, когда американцы захватили деревню, она своими руками похоронила его в «освященной земле». Вскоре она поняла, что беременна, «точно в срок», то есть двадцатого сентября сорок пятого года, родила сына и нарекла его при крещении Генрихом; ее родители – в конце сорок четвертого она жила в доме одна – не вернулись из эвакуации, она ничего не знает об их судьбе, они числятся пропавшими без вести и, наверное, погибли «по дороге» при бомбежке. Ей, матери-одиночке, пришлось самой поднимать небольшое, доставшееся по наследству хозяйство, что далось ей тяжким трудом, но «время лечит раны»; она вырастила сына, в школе он хорошо учился, стал крестьянином. Как-никак, у мальчика было то, чего лишены многие его сверстники: могила отца вблизи от дома. Она, госпожа Цв., «уже» (!!) в 1948 году пыталась разыскать госпожу К., потом, «уже» (!!) в 1952 году, предприняла еще одну попытку и надолго отказалась от своей затеи, сочтя ее безнадежной; однако в 1960 году (!!) все же сделала еще одну попытку, также закончившуюся неудачей. Правда, в ту пору она еще не знала, что Эрих К. тоже был внебрачным ребенком, не знала также ни имени, ни профессии его матери. Лишь с полгода назад, при помощи агента фирмы химических удобрений, который из любезности энергично занялся этим делом, она узнала наконец адрес госпожи К., но еще некоторое время колебалась, не зная, «как встретит госпожа К. эту новость». В конце концов сын настоял, они поехали в город, нашли квартиру госпожи К., но достучаться не могут – дверь не открывают. Расспросы среди соседей (тут-то и выступила на авансцену дама в бигуди, а также скулящая собачонка и т. д., – все это пало жертвой беспощадных новаций, напоминающих своей жестокостью иконоборчество!!) показали, что госпожа К. никак не могла находиться в отъезде, поскольку никогда никуда не уезжала. Короче говоря: она, госпожа Цв., «предполагает самое худшее».

2. Вюльфен попал в трудное положение. Мог ли он исходить из принципа «промедление опасно» как единственного законного основания для взлома квартиры госпожи К.? Прибыв вместе с госпожой Цв. и ее сыном к дому № 5 по улице Нургхаймер, он смог лишь констатировать, что госпожу К. в течение последней недели никто из соседей не видел. Один из них (не тот, что с волосатой грудью, а другой – известный в доме пьяница пенсионер родом с Рейна, называвший госпожу К. «Ильзочкой», – вычеркнут К.!) припомнил, что дня три подряд слышал «жалобный писк ее пичужки». Вюльфен решился взломать дверь квартиры не потому, что счел принцип «промедление опасно» применимым к данному случаю, а просто из жалости. К счастью, среди соседей нашелся молодой человек, который и вскрыл квартиру с подозрительной ловкостью и многозначительным замечанием: «На этот раз я делаю это для полиции». (Столь бледными словами приходится ограничиться, вместо того, чтобы обрисовать чрезвычайно колоритную личность, имевшую не то четыре, не то пять судимостей за нанесение телесных повреждений, сутенерство и кражи со взломом и известную всей округе под кличкой «Взломщик»; а ведь даже полицейский Вюльфен счел нужным отметить его «давно не стриженную и не мытую, густую темную шевелюру».)

3. Госпожу К. нашли мертвой; она лежала на скамье в кухне, одежда на ней была в полном порядке; смерть наступила в результате отравления снотворным. Тело еще не успело разложиться. На старом зеркале, висевшем над раковиной, покойная написала пальцем, обмакнутым в остатки томатной пасты, только (!! – Авт.) глагол «хотеть» в разных временных формах: «Я больше не хочу. Я больше не хотела. Я уже давно больше не хо…» На последнем слове у нее, очевидно, кончилась паста. Мертвая птичка госпожи К. – волнистый попугайчик – была обнаружена в спальне, под комодом.