Генрих Али Баба – Том III. Хронограф. Наследие Хронографа (страница 5)

Когда она почувствовала его взгляд и обернулась, дыхание её на мгновение прервалось. Она не вскрикнула, не подала виду — лишь пальцы судорожно сжали край шали, выдавая то, что лицо привыкло скрывать.

Элдридж подошёл. Между ними остался всего шаг — расстояние, которое они не могли преодолеть десятилетиями, хотя оно и умещалось в одно движение.

— Леди Доротея, — голос Томаса прозвучал хрипло, почти неузнаваемо среди этого праздничного шума.

— Сэр Томас, — тихо ответила она, и в этих двух официальных словах было больше нежности, чем иные умещают в целую поэму.

Они просто смотрели друг на друга несколько долгих секунд — секунд, в которых уместились и пески Египта, и холодные ночи Лондона, и тысячи непроизнесённых слов, копившихся годами, точно проценты по невыплаченному долгу. Дороти первой отвела взгляд, глядя на то, как свет свечи дробится и подрагивает в кубке с вином.

— Я слышала о том, что произошло утром на Флит-стрит, — голос её дрожал от сдерживаемой тревоги. — Слухи по дворцу бегут быстрее, чем крысы. Говорят о резне.

Элдридж криво усмехнулся, поправляя эфес шпаги — жест, за которым легче было прятать лицо, чем за словами.

— Лондон — грубый город, Дороти. В нём всегда проливают кровь.

Она резко подняла на него глаза, и в них вспыхнула сталь, неожиданная в этом мягком, привыкшем скрывать взгляде.

— Не лгите мне. Я знаю ваш взгляд, Томас. Вы пришли сюда не ради вина и танцев. Вы пришли, потому что тень вернулась.

Томас сделал полшага ближе, склонив голову, чтобы их не могли подслушать любопытные уши, которых в этом зале было больше, чем свечей.

— Малверн жив, — прошептал он. — Сын Артура Малверна. Он был в трактире. У него кольцо, Дороти. Одно из тех, что мы считали потерянными навсегда.

Дороти побледнела так сильно, что жемчуг на её шее показался серым на фоне кожи. Пальцы её мелко задрожали, комкая край шали.

— Сын? Но мы думали… мы были уверены, что весь род погиб в том огне.

— Прошлое — плохой учитель, оно любит оставлять выживших, — Элдридж мрачно кивнул. — И теперь это только начало. Он ищет остальные части. Он хочет закончить то, что не успел его отец.

Музыка на галерее сменилась на более быструю и громкую — начиналась вольта. Придворные пустились в пляс, каблуки застучали по паркету, заглушая тихие разговоры и делая их почти безопасными. В этом внезапном хаосе движения Томас позволил себе то, чего не позволял годами: коснулся её руки. Это было лёгкое, почти невесомое прикосновение пальцев к запястью, но оно отозвалось в обоих ударом тока, будто годы разлуки лишь усилили этот ток, а не ослабили его.

Дороти замерла. Она посмотрела на его руку — на ту самую руку, которая когда-то на её глазах начала истаивать из реальности, растворяясь в золотой пыли александрийской ночи. В её глазах мелькнула старая, невыплаканная боль, которую она носила в себе так долго, что почти научилась не замечать её тяжести.

— Томас… — прошептала она.

Она крайне редко называла его по имени во дворце, где стены имели уши, а гобелены — глаза, готовые донести Сесилу о любой оговорке. Это имя было их тайным паролем, ключом к двери, которую оба предпочитали держать закрытой из милосердия друг к другу. Элдридж почувствовал, как вся его сдержанность, копившаяся годами придворной службы, дала трещину — тонкую, но необратимую.

— Я много раз хотел сказать вам это, — заговорил он, и слова его были едва слышны за звуками лютен. — В Александрии, когда я думал, что растворяюсь в небытии без остатка, я жалел лишь об одном. О том, что так и не сказал этого вслух.

Она покачала головой, горько, и в глазах её блеснули слёзы, которые она не позволила себе пролить.

— Не надо, Томас. Не здесь. Не сейчас, когда мир снова начинает трещать по швам.

Но он уже не мог остановиться, точно плотину, державшуюся двадцать лет, прорвало одним движением её руки.

— Я никогда не переставал любить вас, Дороти. Ни в песках, ни в снегах, ни в тишине моего дома на Стрэнде. Вы — единственная константа в моём разрушенном времени.

В зале гремел смех, кто-то уронил кувшин, раздался звон стекла, разлетевшийся по паркету серебряными брызгами, — но для них двоих мир словно схлопнулся до размеров этого маленького пространства у окна, где всё ещё пахло речной сыростью сквозь неплотно пригнанную раму. Дороти медленно, точно во сне, подняла руку. Её пальцы, тонкие и прохладные, коснулись его заросшей щетиной щеки. Она вела ими осторожно, прослеживая старый шрам у глаза, будто проверяла — настоящий ли он, из плоти и крови, не исчезнет ли снова в золотой пыли Хронографа прямо у неё на глазах.

— Я знаю, — прошептала она, и губы её дрогнули. — Я всегда это знала.

И в этот момент, презрев этикет, шпионов Сесила и саму королеву на возвышении, они позволили себе то, на что не решались десятилетиями. Элдридж наклонился, и их губы встретились. Это был короткий, горький и одновременно бесконечно сладкий поцелуй — в нём была ярость прожитых врозь лет и нежность людей, осознавших вдруг с полной ясностью, что завтрашнего дня может не наступить ни для одного из них.

Когда они отстранились друг от друга, Дороти тяжело дышала, точно после долгого бега. Она поправила волосы дрожащей рукой и первой отвела взгляд в сторону трона.

— Королева наблюдает, — тихо предупредила она.

Томас обернулся. Действительно, Елизавета сидела, чуть подавшись вперёд, и с нескрываемым интересом смотрела на них поверх кубка. На её губах застыла странная, понимающая улыбка — улыбка не монарха, но женщины, которая знала тайну этой любви, знала об Элизабет-младшей и в этот миг, кажется, понимала лучше многих, какую цену приходится платить за верность долгу и короне.

Но внезапно выражение лица королевы изменилось. Она посмотрела куда-то за спину Элдриджа, и брови её гневно сошлись на переносице, а улыбка стёрлась, будто её и не было.

Томас почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод, не имевший ничего общего с мартовской изморосью за окном. Он медленно развернулся.

У одной из массивных колонн, в тени гобелена, изображавшего триумф Цезаря, стоял человек. Высокий, в безупречном камзоле из тёмно-синего бархата, расшитого серебром так тонко, что узор угадывался лишь при движении пламени свечей. Лицо его было бледным, почти мраморным, а взгляд — неподвижным и мертвенным, как у портрета, который слишком долго провисел в нетопленом зале. Он не танцевал, не пил, не искал ничьего внимания — он просто стоял и смотрел прямо в глаза Элдриджу через весь переполненный зал, будто между ними и не было полусотни шагов, музыки и десятков ничего не подозревающих людей.

— Вы знаете его? — Дороти инстинктивно прижалась к плечу Томаса, почувствовав, как напряглось под тканью его тело.

Элдридж почувствовал, как ладонь сама собой легла на рукоять шпаги. Этот взгляд он не забыл бы никогда, даже если бы прожил ещё столько же лет, сколько уже прожил.

— Да, — процедил он сквозь зубы. — Это тот самый человек, который сегодня утром пытался превратить меня в труп на Флит-стрит. Джон Малверн. И если он здесь, в самом сердце Уайтхолла, значит, у него есть покровители, о которых нам ещё только предстоит узнать.

Малверн едва заметно наклонил голову в сторону Элдриджа, приподнял кубок, точно салютуя старому и уважаемому врагу, — и медленно растворился в толпе придворных, ни разу не оглянувшись. Игра, которую Томас считал завершённой четыре года назад в песках Александрии, переместилась во дворец. И теперь, понимал он, каждое неверное слово, каждый неосторожный взгляд мог стать здесь таким же фатальным, как удар кинжала на Флит-стрит.

Глава IV. Тайный кабинет королевы: шёпот истории

Ночь окончательно поглотила Уайтхолл, превратив его из блестящего центра мира в нагромождение мрачных теней и подозрительных звуков, которых днём здесь будто и не существовало. Отголоски музыки и хмельного смеха из Большого зала всё ещё долетали сюда, в дальние крылья дворца, но здесь они звучали иначе — приглушённые расстоянием и толщей камня, они больше напоминали призрачные стоны, чем веселье. В бесконечных галереях, где факелы в бронзовых кольцах догорали, пуская тонкие струйки едкого дыма к сводчатым потолкам, воцарилась тишина. Она была тяжёлой, почти физической, точно стены из старого камня годами впитывали в себя все заговоры, что здесь плелись и рушились, и теперь неохотно отдавали накопленное обратно.

Сэр Томас Элдридж шёл вслед за молодым пажом в ливрее цветов Тюдоров. Мальчик двигался быстро и бесшумно, точно дух, привыкший к этим коридорам больше, чем к дневному свету. Шаги самого Томаса, обутого в тяжёлые сапоги из воловьей кожи, гулко отдавались от каменных плит пола, и этот звук казался Элдриджу чересчур вызывающим для места, где полагалось не иметь тени. Он чувствовал, как за гобеленами, изображавшими безмятежные охотничьи сцены, замирает чьё-то дыхание при их приближении. В Уайтхолле, давно знал Томас, даже у пыли на портьерах были уши, и уши эти исправно доносили Сесилу.

Паж остановился у неприметной двери, скрытой за тяжёлой портьерой, — такой невзрачной, что случайный гость прошёл бы мимо неё десять раз, не заметив.

— Её Величество ждёт вас, сэр Томас. Только вас, — произнёс мальчик негромко и тут же исчез в темноте коридора, точно его никогда и не было.