Генрих Али Баба – Том III. Хронограф. Наследие Хронографа (страница 7)

— Сегодня утром наши люди обыскали тайник в багаже французского посла. Он собирался вывезти это в Париж под дипломатической печатью, среди перчаток и надушенных писем, будто это простая безделица.

В кабинете воцарилась мёртвая тишина, в которой было слышно лишь, как бьётся сердце Томаса — тяжело, ритмично, отдаваясь в висках.

Королева медленно подошла к кольцу, но не решилась коснуться его, остановив руку в полуладони над столом.

— Похоже, сэр Томас… — голос её дрогнул, и впервые за весь разговор в нём прозвучала не государственная забота, а настоящая, человеческая тревога, которую она годами училась прятать от посторонних глаз. — Эта игра ведётся уже не только в переулках Флит-стрит. В неё играют короли и послы. И кажется, мы в этой партии — не единственные игроки, и, возможно, даже не главные.

Томас посмотрел на кольцо. Оно лежало на карте Европы прямо посреди Ла-Манша, маленькое, блестящее и бесконечно опасное, — точно кто-то нарочно уронил его именно туда, разделяя два берега одной узкой полоской фиолетового света.

— Время пошло, Ваше Величество, — тихо сказал он, и в голосе его не было ни капли прежней иронии. — И боюсь, у нас его осталось совсем немного.

Глава V. Ночь у Темзы: сделка в тени виселиц

К полуночи Лондон превратился в призрачное царство, будто дневной город был лишь маской, которую снимали на несколько часов. Туман над Темзой загустел настолько, что стал похож на серое сукно, наброшенное на грехи великого города, — сукно достаточно плотное, чтобы скрыть даже самые вопиющие из них. В портовых кварталах, где воздух был пропитан едким коктейлем из сосновой смолы, тухлой рыбы, мокрой гниющей древесины и кислого запаха дешёвого вина, зрение становилось почти бесполезным, годным разве что на несколько шагов вперёд. Здесь правили слух и интуиция, а тот, кто полагался только на глаза, обычно не доживал до утра.

Фонари на причалах почти не горели — в доках Саутуорка свет не жаловали по давней, отработанной поколениями привычке. Лишний блик на маслянистой воде мог стоить жизни контрабандисту или вору, а потому единственными ориентирами служили скрип мокрых досок под ногами да мерный, тяжёлый плеск воды о склизкие сваи. Глухие удары канатов о мачты невидимых во тьме кораблей напоминали отдалённый бой барабанов, созывающих призраков на пир, начало которого никто не объявлял вслух.

Сэр Томас Элдридж и Уильям Харроу шли вдоль кромки берега, стараясь держаться в самой густой тени, какую только могли найти. Томас закутался в тёмный плащ, скрывая под ним и рукоять шпаги, и бледность собственного лица. Харроу, чьи рёбра после утренней схватки были туго перебинтованы грубым холстом, дышал тяжело, с присвистом, но уверенно сжимал в руке увесистую дубинку с железным набалдашником, точно она одна и держала его на ногах.

— Французский корабль «Летучая лилия» стоит у третьего причала, — прошептал Харроу, пригибаясь за горой пустых бочек из-под сельди. — Но груз вынесли час назад. Его переправили в тот склад, что стоит на отшибе, у самой мертвецкой.

Элдридж кивнул, всматриваясь в марево, будто мог разглядеть в нём что-то помимо тумана.

— Посол де Фуа редко путешествует без целого полка охраны и свиты. Странно, что он выбрал такое место для тайника.

— Это не посол, — Харроу сплюнул в тёмную воду, и глаза его азартно блеснули, несмотря на боль. — Мои люди донесли, что всем заправляет женщина.

Элдридж резко остановился, его сапог едва не скользнул по мокрому мху на камнях.

— Женщина? В центре заговора с Хронографом?

Харроу криво усмехнулся, потирая ноющий бок свободной рукой.

— Говорят, она умнее половины министров в Париже и втрое опаснее любого мушкетёра. Её называют «Чёрным лебедем» Екатерины Медичи — и, судя по тому, что о ней болтают в тавернах, имя это она заслужила не за красивое оперение.

Они бесшумно, точно две тени, оторвавшиеся от стен, подошли к низкому каменному складу. Здание выглядело заброшенным: крыша просела, окна были заколочены наспех сколоченными досками, но из узкой щели под дверью и одного разбитого окна пробивался ровный, тёплый, золотистый свет свечей — свет, совершенно неуместный в этом царстве гнили и тьмы. Изнутри доносились негромкие голоса и деликатный звон посуды, будто там шёл не заговор, а званый ужин.

Когда Элдридж осторожно заглянул в разбитое окно, он замер. Картина внутри была начисто лишена портовой грубости, к которой он готовился.

В центре заставленного ящиками помещения стоял изящный складной стол, покрытый чистым, безукоризненно белым льном. За ним сидела женщина. Перед ней на оловянном блюде дымился жареный угорь в чесночном соусе, лежал ломоть белого хлеба, и стоял высокий хрустальный кубок, наполненный густым красным вином, отблёскивавшим рубином в свете свечей. Она ела не спеша, с той безупречной аристократической грацией, точно находилась не в вонючем складе среди крыс и контрабанды, а в обеденном зале Лувра, среди мрамора и зеркал.

Волосы её были чёрными и гладкими, как вороново крыло, а лицо — бледным, с высокими скулами и губами, тронутыми лёгкой, почти незаметной усмешкой, которая, казалось, никогда не покидала их до конца. На ней было простое, на первый взгляд, платье из тёмного шёлка, но крой выдавал руку лучшего портного Франции — такую работу не спутаешь с провинциальной подделкой. Её глаза — холодные, внимательные и бездонные, точно колодцы, — вдруг сместились в сторону окна, будто она почувствовала взгляд раньше, чем увидела его источник.

Она подняла глаза и, не меняясь в лице ни на йоту, посмотрела прямо в глаза Элдриджу через грязное стекло. Она не испугалась. Она ждала — так ждут гостя, чьё опоздание уже начало становиться неприличным.

— Месье Элдридж, — произнесла она на французском, и голос её был подобен бархату, под которым угадывалась сталь. — Ваша пунктуальность делает вам честь. Я уже начала беспокоиться, что лондонский туман поглотил вас раньше времени и мне придётся ужинать в одиночестве.

Харроу за спиной Томаса непроизвольно выдохнул:

— Чёрт… Она нас почуяла ещё у ворот.

Элдридж толкнул дверь. Она подалась на удивление легко, не издав ни единого скрипа — петли были свежесмазаны совсем недавно, будто их готовили именно к этому визиту. Они вошли внутрь, и запах жареной рыбы и дорогого вина на мгновение перебил стойкую вонь гнили и смолы, повисшую снаружи.

— Вы знаете моё имя, мадам, — сказал Элдридж, останавливаясь в нескольких шагах от стола. Рука его не покидала эфеса шпаги. — А я вашего — нет. В моём списке врагов слишком много имён, чтобы угадывать наугад.

Она улыбнулась, и в свете свечей зубы её блеснули, точно жемчуг на бархате.

— Изабель де Рошфор. К вашим услугам, сэр Томас. Хотя, признаться, я надеялась встретить вас при менее… антисанитарных обстоятельствах. — Она изящным жестом указала на свободное кресло напротив себя. — Присаживайтесь. Угорь сегодня превосходный, его поймали всего два часа назад у Темпл-Бар. А красное вино из моих собственных виноградников в Бордо поможет разогнать сырость в ваших костях лучше любого лондонского эля.

Элдридж остался стоять, его фигура казалась монолитом среди колеблющихся теней склада.

— Я пришёл сюда не за ужином. У вас есть то, что принадлежит короне Англии. Часть Хронографа.

Изабель сделала неспешный глоток вина, смакуя букет так, будто в мире не существовало ничего срочного.

— Возможно. Металл — это всего лишь металл, не так ли? Вопрос лишь в том, в чьих руках он находится в данный конкретный момент.

— И вы работаете на Джона Малверна, — процедил Элдридж, делая шаг вперёд. — Вы помогаете ему собрать машину, которая уничтожит порядок вещей.

Изабель рассмеялась — тихо, грудно, и в этом смехе было столько искреннего пренебрежения, что оно почти прозвучало как оскорбление.

— О нет, месье Элдридж. Вы меня оскорбляете сравнением. Я никогда не работаю на фанатиков. Малверн — это человек, одержимый местью, а месть — плохой союзник в большой политике, слишком уж она предсказуема. Я работаю на Францию. На её величие и её безопасность.

Харроу, стоявший у двери, резко вклинился в разговор:

— Тогда почему французская шпионка встречается с безумцем, который собирает машину времени? Что в этом общего с «величием Франции»?

Изабель поставила кубок на стол и посмотрела на солдата так, словно увидела говорящую лошадь, — с вежливым, чуть насмешливым удивлением.

— Потому что Франция не любит проигрывать, господин Харроу. Если в мире появится сила, способная менять прошлое, Франция должна либо владеть этой силой, либо убедиться наверняка, что её не существует вовсе. Третьего попросту не дано.

В этот момент тишина склада была взорвана без предупреждения. Дубовая дверь разлетелась в щепки от мощного удара снаружи, и в проёме на мгновение возникла брешь, полная тумана и опасности.

Внутрь ворвались пятеро. Они не были похожи на солдат — это были «псы войны», наёмники из самых низов лондонского дна, для которых убийство было ремеслом не хуже любого другого. Засаленные камзолы, лица, изборождённые старыми шрамами, и глаза, в которых не было ничего, кроме голодной жажды наживы. В руках у них блестели длинные ножи и кривые короткие сабли, отражая пламя свечей холодными бликами.

Изабель даже не обернулась. Она продолжала сидеть, глядя на свой кубок, лишь брови её едва заметно приподнялись, точно от лёгкой досады.