Генрих Али Баба – Том III. Хронограф. Наследие Хронографа (страница 4)

Но Элдридж был быстрее. И он знал слабые места человеческого тела лучше любого мясника на Смитфилдском рынке.

Собрав последние силы, он резко ударил локтем вверх, в кадык противника. Великан захрипел, хватка на мгновение ослабла. Томас тут же добавил сокрушительный удар коленом в солнечное сплетение — туда, куда бил бы, зная, что второго шанса может не быть.

Гигант отшатнулся, жадно хватая ртом воздух, лицо его побагровело до синевы. Но он не упал. С утробным рыком он выхватил из-за спины огромный мясницкий нож, способный разрубить человека пополам одним взмахом.

В этот момент Харроу, всё ещё отплёвываясь кровью и держась за сломанные рёбра, сумел подняться на четвереньки, а затем и на ноги. Драться в полную силу он не мог — но действовать ещё мог. Схватив тяжёлый дубовый стул, он со всей оставшейся силы обрушил его на широкую спину великана. Дерево разлетелось в щепки, гигант пошатнулся, на мгновение потеряв равновесие, — мгновение, за которое можно было бы прочитать короткую молитву.

Этого краткого мига Элдриджу хватило с избытком.

Он молниеносно выхватил собственный кинжал и, уйдя от неуклюжего замаха ножа лёгким скользящим шагом в сторону, оказался за спиной врага. Лезвие прижалось к горлу гиганта, прямо под челюстью, туда, где под кожей отчётливо пульсировала сонная артерия.

— Замри, гора жира, — прорычал Элдридж прямо в ухо великану, чувствуя, как тот дрожит от ярости и невозможности что-либо сделать. — Один дёрг — и твоя кровь зальёт этот пол до самого порога.

В трактире снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, хриплым дыханием троих бойцов да потрескиванием углей в очаге.

Худой человек, держась за разбитое в кровь лицо, медленно поднялся с колен. Нос его был свёрнут набок, оба глаза уже заплывали, но взгляд… взгляд оставался острым и полным ненависти, замешанной на чём-то похожем на азарт. Он смотрел на Элдриджа с каким-то странным, почти научным интересом, точно на удачно поставленный опыт.

— Значит, записи не лгали, — прошептал он сквозь разбитые губы. — Вы всё ещё живы, сэр Томас Элдридж. Старый пёс короны не растерял клыков.

Элдридж сильнее надавил кинжалом на кожу великана, заставляя того замереть окончательно.

— Кто вы такие? И почему вы ищете кольцо, которое должно было сгореть в аду вместе со своим создателем?

Худой человек криво улыбнулся, и на его зубах блеснула свежая кровь. Он выпрямился, несмотря на боль, и отвесил Элдриджу издевательский, почти придворный поклон.

— О, вы должны знать мою фамилию, сэр Томас. Она выжжена на страницах вашей биографии чёрным порохом и слезами. Передайте привет старым временам и призракам, которых вы так и не смогли упокоить.

Он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, точно актёр перед самой удачной репликой пьесы.

— Меня зовут Джон Малверн.

Элдридж почувствовал, как кровь в его жилах на мгновение превратилась в жидкий азот.

Малверн.

Сын Артура Малверна. Того самого человека, чьё безумие породило Хронограф, — человека, который погиб в пламени, пытаясь разорвать ткань времени голыми руками и собственной волей. Весь Лондон считал, что род его пресёкся вместе с ним, что наследие стёрто с лица земли так же надёжно, как стирают неудачный набросок мелом.

И теперь его сын стоял перед ним, живой, злой и, судя по всему, куда опаснее своего отца.

— Невозможно, — выдохнул Элдридж. — Ты должен был сгнить вместе с ним, в той же земле.

Джон Малверн рассмеялся — сухим, безрадостным смехом, в котором не было ни капли настоящего веселья.

— Время — забавная штука, не правда ли, сэр Томас? Иногда оно возвращает долги именно тогда, когда их меньше всего ждёшь. Кольцо у нас. И скоро… скоро машина запоёт снова. Но на этот раз дирижировать буду я, а не мой покойный отец.

С этими словами он сделал резкий жест затянутой в перчатку рукой. Великан, не обращая внимания на кинжал у собственного горла, резко дёрнулся назад, сбивая Элдриджа с ног неожиданным рывком всей своей массы. Прежде чем Томас или едва поднявшийся Харроу успели среагировать, худой швырнул под ноги небольшую стеклянную сферу.

Раздался хлопок, и зал в мгновение ока заполнил едкий, чёрный дым, слепящий глаза и обжигающий лёгкие при каждом вдохе.

Когда дым наконец рассеялся, а Элдридж, кашляя и утирая слёзы, поднялся на ноги, в трактире «Чёрный кабан» не осталось никого, кроме мертвецов и дрожащего за стойкой Грейвса. Малверн и его чудовищный спутник исчезли, точно их никогда здесь и не было, — лишь распахнутая настежь дверь да клубящийся в проёме туман напоминали, что всё это ему не привиделось.

Томас посмотрел на свои ладони. Они мелко дрожали, и это не было холодом марта. Это было предчувствие конца, старое и знакомое, как боль в старой ране перед дождём. Кольцо было у сына создателя. И игра, которую он много лет считал завершённой, только что сделала свой первый — и самый кровавый — ход.

Глава III. Приём в Уайтхолле: танцы на краю пропасти

К вечеру того же дня лондонский туман сменился ледяной изморосью, будто небо решило, что одной формы промозглости городу мало. Сэр Томас Элдридж правил конём, направляясь к Уайтхоллу — колоссальному каменному сердцу Англии, которое даже в темноте безошибочно узнавалось по зареву тысяч окон. Дворец возвышался над берегом Темзы точно лабиринт, созданный не архитектором, а самим временем: бесконечные галереи, тянущиеся на мили и теряющиеся в темноте, внутренние дворы, где эхо шагов превращалось в глухой ропот призраков, и башни, уходящие острыми шпилями в низкое свинцовое небо, точно пытались проткнуть его насквозь.

Факелы у главных ворот уже пылали, их оранжевые языки отчаянно сражались с сыростью и проигрывали медленно, но неотвратимо, отбрасывая на мокрую мостовую дрожащие, изломанные тени. Кареты знати, украшенные золочёной резьбой и гербами, медленно, точно неповоротливые жуки, подползали к парадному входу одна за другой. Кони фыркали, выбивая копытами искры из мокрых камней, а лакеи в ливреях суетились, раскрывая зонты над расшитыми шёлком подолами дам, которые старались не запачкать драгоценные туфельки в жидкой мартовской грязи.

Во внутреннем дворе замерла королевская стража, неподвижная, точно вырезанная из камня. Алебарды в их руках блестели холодным, безжалостным огнём, отражая пламя факелов сотней крохотных искр. Элдридж прошёл мимо них, чувствуя на себе внимательные, оценивающие взгляды — стража знала его в лицо, но даже для них он оставался «человеком теней», чьё появление во дворце сулило либо великую милость, либо скорую беду, и никогда ничего между.

Когда тяжёлые створки Большого зала распахнулись, Томаса захлестнула волна тепла, света и звуков разом, точно он ступил из одного мира в совершенно иной. Шум сотен голосов, звон кубков и звуки лютен смешивались в нестройную, пьянящую симфонию. Зал был залит светом тысяч восковых свечей, вставленных в огромные люстры-паникадила, свисавшие с потолка подобно застывшим в воздухе созвездиям. Воздух здесь был тяжёлым, сладким от ароматов мускуса, ладана и дыма дорогих благовоний — после сырости и вони Флит-стрит этот запах казался почти оскорбительным в своей роскоши.

Пир был в самом разгаре. На бесконечных столах, застеленных белоснежным льном, высились горы яств, призванных подчеркнуть величие короны каждым куском. В центре на серебряном блюде восседал жареный лебедь, чьи крылья были искусно восстановлены поварами и украшены позолотой, — птица, которую никто не собирался есть, только созерцать. Рядом истекала соком оленина в густом винном соусе с пряными травами; румяные пироги с нежным голубиным мясом соседствовали с тушёными яблоками, густо посыпанными драгоценной корицей, будто её здесь не считали. Сладости из миндальной муки, засахаренный виноград и гранаты, чьи зёрна походили на россыпь рубинов, манили взоры гостей, ещё не пресыщенных зрелищем. Вино лилось рекой — от светлого рейнского до густого, как кровь, кипрского мальвазия, и Томас невольно подумал, что за один этот стол можно было бы прокормить половину Флит-стрит целый месяц.

Музыканты на галерее перебирали струны виол, и мелодия танца плыла над залом, заставляя придворных дам в кринолинах кружиться, точно диковинные, слишком яркие для английского марта цветы. Мужчины же, собравшись группами у колонн, вполголоса обсуждали последние вести из Франции, морские экспедиции и, конечно, бесконечные слухи, которыми дышал Уайтхолл, как лёгкими.

На возвышении, под балдахином из тёмно-красного бархата, восседала она — Елизавета Первая. На ней было серебристое платье, настолько густо расшитое жемчугом, что оно казалось не тканью, а доспехом, выкованным ювелиром. Её рыжие волосы, уложенные в высокую причёску, сияли, точно застывшее пламя, которое кто-то заставил замереть силой одной только воли. Взгляд её карих глаз оставался неподвижным и ледяным — взгляд хищницы, которая видит насквозь каждого в этом зале, безошибочно отделяя лесть от правды одним движением зрачка.

Но Элдридж искал не королеву. Его взгляд скользил по залу, минуя лица, кубки, драгоценности, пока не остановился у высокого окна, выходящего на ночную реку.

Дороти Стаффорд.

Годы оказались бессильны перед её благородством, хотя и оставили на нём свои неспешные, аккуратные пометки. Она стояла чуть в стороне от общего веселья, кутаясь в тонкую шаль, точно ей одной в этом переполненном зале было холодно. Тёмные волосы её были уложены с безупречной строгостью, а лицо… лицо стало серьёзнее, в уголках губ залегла едва заметная печаль, но глаза всё ещё светились той мягкой, глубокой теплотой, которую Томас хранил в памяти как единственное подлинное сокровище, добытое за всю его беспокойную жизнь.