Генрих Али Баба – Том III. Хронограф. Наследие Хронографа (страница 3)

Трое мужчин. Трое покойников, разбросанных по залу в нелепых, изломанных позах, в каких не лежат спящие — только мёртвые. Кровь под ними уже начала густеть, превращаясь в тёмные, почти чёрные озёра на неровных досках пола, и в свете нескольких оставшихся свечей эти озёра казались вырезанными из чёрного стекла.

Элдридж медленно, стараясь не запачкать полы плаща, опустился на одно колено рядом с первым телом. Это был наёмник, крепкий малый, чья рука всё ещё сжимала рукоять ножа, который он так и не успел вытащить из ножен до конца. Томас приподнял край его промокшего камзола двумя пальцами, точно листал страницу неприятной книги. Короткий, хирургически точный удар под рёбра. Лезвие вошло снизу вверх, прошив диафрагму и сердце одним движением, без лишней возни.

— Профессионал, — тихо проговорил Элдридж, и голос его прозвучал сухо, как шелест прошлогодних листьев. — Убийца знал анатомию лучше, чем священник — молитвы.

Он перешёл ко второму. Здесь картина была совсем иной. Череп мужчины оказался буквально вдавлен внутрь, точно по нему ударили кузнечным молотом, а не человеческим кулаком. Гематома на виске раздулась в огромную иссиня-чёрную опухоль. Элдридж осторожно коснулся кости под кожей — раздроблена в щепки, ни одного целого места.

— Кулак нечеловеческой силы, — пробормотал он, скорее себе, чем кому-либо ещё. — Либо это был бык в человечьем обличье, либо…

Он не договорил. Его взгляд уже переместился к третьему телу, и договаривать расхотелось.

Это был мастер Николас. Алхимик лежал навзничь на собственном столе, опрокинув кувшин, чьё содержимое смешалось с содержимым его горла в одну лужу. Лицо его было залито кровью из разбитого носа, но горло… горло было перерезано одним глубоким, яростным движением от уха до уха, так, что голова едва держалась. Глаза Николаса остались широко открыты, точно застигнутые врасплох, — навсегда запечатлев в остывающих зрачках последний увиденный им ужас.

— Они искали не золото, — Элдридж поднялся, и в его суставах что-то сухо хрустнуло, напомнив ему о собственных пятидесяти годах. — Они искали истину, которую Николас не захотел отдать бесплатно.

Хозяин трактира, Томас Грейвс — человек, чей живот обычно едва помещался за стойкой, — теперь казался сдувшимся мешком, из которого выпустили половину воздуха. Он нервно вытирал пухлые, дрожащие руки о засаленный фартук, и маленькие глазки его бегали по залу, старательно избегая трупов.

— Да, сэр Томас… Истинный дьявол заходил к нам сегодня, — запричитал Грейвс, и голос его сорвался на визг. — Они требовали вещь. Маленькое металлическое кольцо. Совсем крошечное, сэр, вот такое… — он дрожащими пальцами показал размер не больше дюйма, будто это могло что-то объяснить или оправдать.

Элдридж почувствовал, как внутри него, в самом солнечном сплетении, заворочался знакомый ледяной холод. Тот самый, что он ощущал в подземельях Александрии четыре года назад и надеялся больше никогда не почувствовать. Хронограф. Его фрагменты никогда не были просто металлом — они были семенами хаоса, и сейчас одно из них дало росток прямо здесь, на Флит-стрит, среди недоеденной свинины и опрокинутого эля.

— И кто его взял, Грейвс? Говори чётко, если хочешь, чтобы твоё заведение не опечатали к полудню.

Трактирщик сглотнул, и кадык его дёрнулся, точно сам по себе.

— Человек в сером камзоле и чёрном плаще, сэр. Пугающе спокойный человек. Пока его громила крушил кости, этот… этот господин смотрел так, словно изучал насекомых в банке. От него пахло не элем, сэр. От него пахло старой бумагой и смертью.

В этот момент Уильям Харроу, стоявший у мутного окна, резко напрягся всем телом. Его рука легла на рукоять тесака, а плечи развернулись, готовясь к прыжку, как у пса, почуявшего чужого в собственном дворе.

— Сэр Томас, — процедил он сквозь зубы. — Кажется, мы задержались на месте преступления. У нас гости. Причём те, кто не любит уходить с пустыми руками.

Элдридж медленно развернулся к дверям.

Дубовая створка, жалобно скрипнув, отворилась. Туман с улицы ворвался в душный зал, принося с собой запах сырости и чего-то холодного, чему трудно было подобрать имя. В дверном проёме возникли две фигуры, перекрыв доступ и без того скупому свету.

Первым вошёл гигант. Он был огромен — гора живого, пульсирующего мяса, затянутого в дублёную кожу, и плечи его были шире дверного проёма, так что ему пришлось на мгновение развернуться боком. Кулаки, покрытые старыми мозолями и свежими ссадинами, напоминали гранитные валуны, обточенные не морем, а чужими костями. В его маленьких, глубоко посаженных глазках не было и тени разума — только глухая, первобытная ярость, дремлющая в ожидании команды.

Вторым шёл человек худой, почти тщедушный на вид, — и всё же двигался он с грацией танцора или фехтовальщика, каждое движение просчитано на два шага вперёд. Лицо его было острым, как у хищной птицы, а в правой руке, опущенной вдоль тела, уже мерцал длинный, узкий кинжал-мизерикордия — тот самый, каким добивают раненых сквозь щели доспеха.

В «Чёрном кабане» воцарилась гробовая тишина. Редкие посетители, по глупости не успевшие сбежать раньше остальных, теперь вжимались в стены, стараясь стать невидимыми, слиться с потемневшими от копоти панелями. Даже пламя в очаге, казалось, стало гореть тише, будто и оно решило не привлекать к себе внимания.

Худой человек обвёл зал внимательным, оценивающим взглядом и остановился на Элдридже. На его губах заиграла тонкая, змеиная улыбка, обнажившая ровные, слишком ровные зубы.

— Простите за беспокойство, благородные джентльмены, — голос его был сухим и шелестящим, точно пергамент, который давно пора сжечь. — Но в утренней спешке мы оставили здесь одну досадную мелочь. Бумаги нашего покойного друга Николаса. Записи — вещь хрупкая, их не стоит оставлять без присмотра.

Элдридж не шелохнулся. Его фигура была воплощением спокойствия — но те немногие, кто знал Томаса близко, заметили бы, как опасно сузились его зрачки, точно у кота перед прыжком.

— А я полагал, вы пришли за совестью, — ответил он ровно. — Хотя вряд ли вы знаете значение этого слова. Какую именно запись вы ищете? Ту, где сказано, сколько крови нужно пролить, чтобы заставить металл вращаться?

Худой указал окровавленным кинжалом на тело алхимика, небрежно, точно на предмет мебели.

— Его дневники. Отдайте их, и, возможно, этот славный малый с бычьей шеей, — он кивнул на гиганта, — не превратит ваш череп в кашу прямо на этом столе.

Великан, словно поняв команду без единого слова, сделал тяжёлый шаг вперёд. Доски пола под его весом предупреждающе застонали, точно живые.

Харроу шагнул навстречу, преграждая ему путь. Лицо солдата было бледным, но челюсть сжата так, что желваки ходили ходуном.

— Тебе придётся сначала пройти через меня, кусок навоза, — выплюнул он.

Гигант даже не замедлил шага. Он не использовал приёмов, не фехтовал, не примеривался. Он просто ударил.

Это был страшный удар. Кулак великана, размером с добрую дыню, врезался в грудь Харроу с глухим, костедробильным звуком, от которого у всех, кто это слышал, свело зубы. Уильяма буквально сорвало с места. Он пролетел добрых пять футов и врезался в массивный дубовый стол — доски треснули, посуда разлетелась дождём осколков, и солдат рухнул на пол, захлёбываясь кашлем и хватая ртом воздух, который никак не желал в него попадать.

— Теперь вы, старик, — прошипел худой, стремительно сокращая дистанцию скользящим, почти танцевальным шагом.

Элис когда-то давно, ещё в тех временах, о которых Томас предпочитал не вспоминать вслух, учила его, что в настоящей драке нет места чести — есть только выживание, и побеждает не тот, кто дерётся честно, а тот, кто доживает до следующего рассвета. Элдридж не стал ждать выпада кинжала. Его рука метнулась к столу, хватая тяжёлую, окованную свинцом дубовую кружку, до краёв полную эля. Одним мощным, коротким движением он швырнул её в лицо худому.

Тот не успел уклониться. Кружка врезалась ему прямо в переносицу с отвратительным влажным хрустом. Брызги пива перемешались с фонтаном крови. Худой вскрикнул — тонко, почти по-птичьи, — его идеальная маска спокойствия треснула, но он не упал. Напротив, боль и ярость придали ему сил. Кинжал в его руке пошёл вперёд, целясь Элдриджу прямо в горло.

Томас перехватил его руку в дюйме от собственной кожи. Он почувствовал под пальцами костлявое, напряжённое запястье противника. Короткий, резкий поворот — и в тишине зала раздался отчётливый, сухой хруст ломаемой кости. Кинжал со звоном упал на пол и укатился под перевёрнутую скамью.

Но в этот момент взревел великан. Лишившись противника в лице поверженного Харроу, он бросился на Элдриджа с прытью, неожиданной для такой туши.

Они столкнулись, как два разъярённых быка на весенней ярмарке. Вес гиганта был неимоверным. Элдриджа отбросило назад, к стене; стол, стоявший на пути, перевернулся, и остатки завтрака — пироги, орехи, пролитый эль — полетели во все стороны, превращая пол в скользкое, предательское месиво.

Великан оказался сильнее. Его пальцы, похожие на железные штыри, сомкнулись на горле Элдриджа. Томас почувствовал, как мир вокруг начинает темнеть по краям, а кислород перестаёт поступать в лёгкие, как ни старайся. Гигант давил всем весом, намереваясь просто раздавить шею старика, не тратя времени на изящество.