Генрих Али Баба – Том III. Хронограф. Наследие Хронографа (страница 2)
Это был Уильям Харроу — бывший сержант пехоты, ветеран множества забытых кампаний, а ныне верный пёс Элдриджа, выполнявший поручения, о которых не полагалось знать никому из тех, кто носит должность при дворе.
— Сэр Томас… — Харроу ввалился в прихожую, едва не сбив хозяина с ног. От него разило дешёвым вином, речной сыростью и холодной сталью.
— Спокойно, Уильям, — Элдридж перехватил его под руку, чувствуя, как крупная дрожь бьёт всё тело солдата, точно того трясёт неведомая лихорадка. — Закрой дверь, Элизабет.
Когда тяжёлый засов вновь встал на место, Харроу сполз по стене на пол, хватаясь за грудь, будто хотел удержать в ней собственное разбегающееся сердце.
— Ночью… на Флит-стрит… в «Чёрном кабане»… была бойня, — слова давались ему тяжело, вырываясь короткими рваными толчками, как кровь из открытой раны. — Трое убитых. Алхимик Николас и его люди. Резня была тихой и быстрой. Профессионалы, милорд. Настоящие мясники, а не грабители.
Элдридж молчал, но пульс его участился так, что стало слышно собственное сердце. Он чувствовал, как старая тревога, спавшая четыре долгих года, просыпается где-то в животе ледяным, тяжёлым комом.
— И что же они искали? — спросила Элизабет, опускаясь на колени рядом с солдатом и подавая ему воду из глиняной чашки. — Деньги? Бумаги?
— Нет, — Харроу вытер рот дрожащим рукавом и сунул руку во внутренний карман камзола, точно проверяя, на месте ли ещё то, что он там прятал. — Они искали предмет. То, что алхимик купил у моряка с египетского судна три недели назад. Я сам сторговал ему эту сделку, чтоб мне провалиться.
Он достал скомканный кусок дешёвой бумаги. На нём углем, дрожащей, торопливой рукой был набросан грубый эскиз — но и грубости этой хватило, чтобы у Элдриджа перехватило дыхание.
Он взял лист. Свет камина упал на рисунок, и для Томаса время на мгновение будто остановилось, точно кто-то невидимый придержал стрелку часов на соборе Святого Павла. На бумаге было изображено кольцо. Не украшение — сложный механизм с микроскопическими зубьями, сцепленными в мёртвой, безжалостной хватке, точно две шестерёнки, забывшие, что должны вращаться порознь. Даже сквозь грубый уголь угадывался фиолетовый отблеск металла, будто художник видел его во сне и не смог до конца забыть.
Томас побледнел так, что борода на фоне лица показалась ещё белее прежнего. Пальцы его сжали бумагу с такой силой, что она хрустнула, точно сухой лист. Это было кольцо Хронографа. Одно из семи. То самое, что должно было превратиться в пыль в подземельях Александрии четыре года назад, вместе со всем прочим, что он там оставил, — и с тем, что там оставила Маргарет.
— Перед смертью… — Харроу поднял голову, и в его глазах, повидавших не одну войну, стоял неподдельный ужас. — Один из нападавших… человек в сером камзоле… спросил Николаса об одном имени. И когда тот не ответил, перерезал ему горло, глядя прямо в глаза. Не отвернулся, милорд. Смотрел, как смотрят на хорошо сделанную работу.
Элдридж медленно поднял голову. Воздух в комнате вдруг стал густым, как патока, и каждый вдох давался с трудом.
— Он назвал моё имя, Уильям?
Харроу кивнул, и зубы его выбили короткую, судорожную дробь о край оловянной кружки, которую Элизабет так и не успела у него забрать.
— Да, милорд. Они ищут вас. И они знают, что вы — единственный, кто может заставить кольцо вращаться.
В зале воцарилась тишина, прерываемая лишь треском дров в камине да далёким, печальным криком чайки над рекой — звуком, который в это утро показался Томасу насмешкой самой судьбы. Элдридж подошёл к окну. Туман над Темзой начал понемногу рассеиваться, открывая вид на серые воды, текущие в свою неизменную, равнодушную вечность, которой не было дела ни до колец, ни до Хронографов, ни до людей, что за них умирали.
— Значит, океан не поглотил все осколки, — тихо произнёс он, и в голосе его не было страха — лишь безграничная, вековая усталость человека, который надеялся, что закрыл счёт, а счёт открылся заново. — Игра начинается снова, Лиза. Только на этот раз правила будут писать кровью на улицах нашего собственного города.
Элизабет подошла и положила руку на его широкое плечо, чувствуя, как под тканью камзола перекатываются напряжённые, точно свитые из железной проволоки мускулы отца.
— Что мы будем делать?
Элдридж посмотрел на собственные руки — те самые, что четыре года назад держали умирающий свет разрушенного Сердца Хронографа и не сгорели дотла лишь чудом. Они больше не таяли в золотом сиянии той александрийской ночи, но он знал совершенно точно: стоит хотя бы одному кольцу зашевелиться по-настоящему, и мир, который они так дорого защитили, снова даст трещину — на этот раз, возможно, последнюю.
— Мы найдём их первыми, — сказал он, и в глазах его снова вспыхнул тот холодный, беспощадный свет, который когда-то заставил дрогнуть саму Маргарет Грей при первой их встрече. — Разбуди Ганса. Проверь пистоли. И отправь весточку Дороти, чтобы не ждала нас к ужину. Лондон скоро станет очень тесным местом для тех, кто решил снова поиграть с памятью Бога.
В туманном лабиринте лондонских доков, где скрип канатов сливался с плеском чёрной воды о просмолённые борта, человек с глазами цвета стали неспешно вертел в пальцах кольцо. Настоящее. Не грубый уголь на клочке дешёвой бумаги, а сам металл — холодный, тяжёлый, живой той жизнью, какой не бывает у мёртвых вещей.
Металл пел под его пальцами — едва слышно, на самой границе слуха, — и в этом тихом, вкрадчивом пении отчётливо угадывался смех самой Бездны, терпеливой и уверенной, что рано или поздно её всё равно позовут обратно.
Глава II. Кровь на Флит-стрит
Флит-стрит никогда не знала тишины. Даже в те часы, когда добропорядочные христиане досматривали вторые сны, эта улица жила своей особой, лихорадочной и немного порочной жизнью — жизнью города, который зарабатывает деньги, даже когда спит. Но утро марта тысяча пятьсот шестьдесят третьего года выдалось особенным. Воздух здесь был густым, как непроваренная овсянка, пропитанным вонью сточных канав, дёгтя и угольного дыма, а туман застрял между высокими, нависающими друг над другом домами, точно не мог решить, в какую сторону улицы ему течь. Он превращал Флит-стрит в узкий каменный каньон, где всякий звук множился, отражался от стен и возвращался обратно, искажённый и чужой.
Колёса тяжёлых телег, гружённых бочками с сельдью, безнадёжно вязли в липкой чёрной грязи. Возницы ругались на добром десятке диалектов доброй старой Англии, щёлкая хлыстами так, что звук этот тонул в общем гуле. Лошади фыркали, роняя хлопья пены, и из влажных ноздрей вырывались густые столбы пара, мгновенно тающие в серой мгле. Здесь кипел свой человеческий котёл: суетливые писцы с пальцами, вечно испачканными чернилами, спешили в Судебные инны, прижимая к груди кожаные папки; студенты из Темпла в накрахмаленных воротничках ловко перепрыгивали через нечистоты, стараясь не запачкать новые башмаки; матросы с обожжёнными солью лицами ковыляли к пристани нетвёрдой, ещё не отвыкшей от палубы походкой; патрули королевской стражи в алых камзолах лениво побрякивали алебардами, больше занятые собственным завтраком, чем порядком на улице.
Однако возле трактира «Чёрный кабан» привычный ритм города дал сбой, точно споткнулся на ровном месте. Здесь образовалась застойная зона, маленький островок неподвижности посреди вечного лондонского движения. Люди сбились в плотную кучу, вытягивая шеи и перешёптываясь. В их голосах не было привычного азарта зевак, что сбегаются поглазеть на обычную кабацкую драку. Был только страх — липкий, холодный, тот самый, что заставляет взрослых мужчин говорить шёпотом на пустой улице.
Когда сэр Томас Элдридж проложил себе путь сквозь толпу, гул голосов мгновенно стих, будто кто-то одним движением руки прикрутил фитиль. Его высокая фигура в строгом тёмном камзоле действовала на людей отрезвляюще. Уважение к его имени в этих кварталах было почти осязаемым — оно граничило с суеверным ужасом, тем самым, каким провожают палача или священника, пришедшего к смертному одру. Люди расступались перед ним, как вода перед килем корабля, вжимаясь в стены домов и стараясь не встретиться с ним взглядом.
Внутри трактира время словно остановилось в самый неподходящий момент — точно кто-то одним ударом молотка вбил стрелку часов в циферблат намертво. Воздух был пропитан тяжёлым, металлическим запахом свежей крови, который мешался с ароматом пригорелого жира, едкого дыма из очага и кислого, пролитого эля в один густой, тошнотворный настой. На столах ещё застыл натюрморт прерванной трапезы: на оловянном блюде сиротливо лежала наполовину съеденная жареная свинина, покрытая слоем застывшего белого жира и обрывками луковой шелухи. В деревянных мисках остывала густая чечевичная похлёбка, подёрнутая плёнкой, точно уже смирившаяся со своей участью. Пироги с угрём, надломленные чьей-то торопливой рукой, источали рыбный дух, а рассыпавшиеся по дубовым доскам орехи напоминали брошенные второпях игральные кости — партия, которую никто не успел доиграть.
Но еда больше не интересовала живых. Все взгляды были прикованы к тем, кто больше никогда не проголодается.