Генри Стэкпул – Мир приключений, 1928 № 08 (страница 3)

Учитель поморщился.

— Что ты затеял, Степываныч?

— Арестовать и в волость. Там разберут.

Учитель слабо протестовал, но любопытство взяло верх, и он отправился исполнять поручение. Вскоре все пятеро сошлись у бывшей Вакулянской усадьбы. Аксинья, которой Степываныч велел убираться во-свояси, все-таки следовала за ними, держась на почтительном расстоянии. Два члена совета, молодые парни, заспанные и недовольные, хмуро молчали и в душе поругивали председателя за непонятную им тревогу. Было тихо. Луна обливала оловом косые мертвые строения и застывшие за ними деревья. Степываныч отогнал дубинкой яростно лаявшую собаку и подошел к дворницкой. После долгого стука, дверь приотворилась. Выглянуло бледное лицо горбуньи.

— Что вам нужно? — спросила она встревоженно.

— Позовите папашу, — сказал председатель. — С ним надо потолковать.

— Отец спит. Он долго работал и устал. Скажите мне, в чем дело. Я передам ему.

Степываныч замялся. Его всегда немного смущала эта девушка с испытующими, печальными глазами. Учитель решил, что наступила его очередь.

— Анна Михайловна, — сказал он, выглядывая из-за широкой спины председателя. — Как интеллигентный человек… во избежание недоразумений… прошу вас, объясните нам, здесь присутствующим, чем занимается ваш отец.

Горбунья опустила глаза.

— Не могу, — прошептала она с запинкой.

Степываныч засунул руку в карман и нащупал футляр с очками.

— Именем Сельсовета, — провозгласил он, решительно закидывая голову, — требуем, чтобы ваш отец разъяснил, по какому праву он заставляет плясать не в урочное время свободных граждан мужеского и женского пола. И как он этакую чертовщину производит. А ежели не объяснит, то за такие контрреволюционные действия подлежит он немедленному аресту и отправлению в Волисполком на предмет расследования.

Едкий хохот за дверью заключил эту речь. В щель, над головою горбуньи, просунулось свирепое лицо Ветрова.

— Ага, Степываныч, опять пожаловали? Так я, по вашему, контрреволюционер? Меня надо арестовать? Погодите же, вы у меня попляшете еще и не так. Прочь от моего дома!

Он отстранил дочь и с силою захлопнул дверь перед носом председателя. Наступило минутное молчание.

— Н-да. Нервный, — заметил инвалид глубокомысленно. — Пойдем что ли, Степываныч? Шут с ним.

Учитель и два члена совета были того же мнения. Однако, достоинство председателя пострадало и требовало возмездия.

— Противление власти, — сказал он, барабаня в дверь дубинкой. — Мы его научим говорить по-товарищески. Сбегай, ребята, за топором и ломом. Ежели он не откроет добром…

Но тут произошло нечто странное. Степываныч без видимой причины уронил дубинку и схватился обеими руками за голову. Такой же неожиданный жест проделали и остальные, в том числе и Аксинья, прятавшаяся за углом дворницкой. И в следующий момент все побежали, охваченные необъяснимым, паническим ужасом. Большой черный пес Ветрова с воем обогнал их и промчался вперед. Учитель наткнулся на бежавшую впереди побирушку, сбил ее с ног и растянулся рядом с нею на дороге.

На следующий день, чуть свет, председатель выехал в Волисполком для доклада. По дороге он долго вразумлял Егорку:

— Мало ль, что ученый… Мало ль, что у его мандат Вэсэнхи. А виданное ли дело этакую митрификацию на живых граждан наводить. Советская власть, Егорушка, так распорядилась, чтобы тебе никакого колдовства, ни поповского, ни ученого, не было. Все, можно сказать, по материальной части должно иттить, а ежели ты дух пускаешь без изъяснения причины, ну тогда, извини, — за ушко да на солнышко.

В это время в селе Верхи развертывались события. День был праздничный, базарный. На пыльной площадке у закрытого кооператива выстроились телеги, лотки и корзинки. Под визг поросят и кудахтанье кур прогуливались досужие бабы, охальники-парни и девки-пересмешницы, и кучками стояли, обсуждая дела, степенные мужики. Церковный колокол уже отзвонил свою призывную песню, собрав под темные своды деревянной церковки — единственного подарка селу от покойного Бакулина — добрую половину старух и стариков из ближайших деревень.

Хотя Степываныч, уезжая, приказал молчать о том, что случилось накануне, но он упустил из виду Аксинью. Язык побирушки работал все утро, и скоро не было ни одного человека в селе, кто бы не слыхал со всеми прикрасами о колдовстве и о посрамлении председателя. Молодежь зубоскалила, старики крестились, и общее настроение было приподнятое.

Как раз в эту пору на базарной площадке появилась тщедушная фигурка Анюты в неизменном черном платке, с корзинкою для провизии. Гробовое молчание встретило ее, и все глаза с любопытством следили за каждым ее движением. Горбунья подошла к лоткам и остановилась в хозяйственном раздумьи.

— Проходи, матушка. Чего уставилась глазищами? — сказала дородная, краснощекая баба. — На бесовские деньги не торгуем.

Это послужило сигналом. Со всех сторон послышались возгласы: — Проваливай! Шиш тебе с маслом! Колдунья! Ведмино отродье! Дегтем бы ее вымазать.

Большие глаза девушки забегали по сторонам, ища поддержки и встречая всюду осуждающие взгляды. Мужики хмуро молчали, бабы голосили, а молодежь, хотя и не верила ни в бога, ни в чорта, по детски забавлялась ее беспомощностью. Тогда горбунья повернулась и, опустив голову, пошла прочь. Никто ее не тронул, но крики позади не прекращались, пока она не скрылась из виду. Несколько мальчишек бросились за нею. Камень, брошенный шутя, пролетел высоко над ее головой.

Более серьезная встреча ожидала ее в другом месте. Она была болезненна и религиозна, и ей захотелось пожаловаться на свою обиду, на свое убожество, на бескрасочную жизнь, гостеприимному богу. В дверях церкви стояла Аксинья и еще несколько нищих. Побирушка увидела Анюту издали и тотчас юркнула за дверь. И когда девушка подошла к покосившимся деревянным ступенькам, над которыми в вышине блистал золоченый крест, на нее обрушилась бабьи лавина, разъяренная и воющая, забывшая все молитвы ради такого случая… В церкви, сразу наполовину опустев — шел, как ни в чем не бывало, продолжалась служба: возглашал старый священник, и маленький нестройный хор добровольцев пел херувимскую.

— Эй вы, молитвенницы! Чего расходились? Благодать делите, что ли?

Весельчак-учитель вмешался в самую гущу толпы и вдруг сразу побагровел, рванулся вперед и заорал:

— Что вы делаете? Угодницы! Подлячки! Мерзавки! Прочь! Его мускулистые руки раздавали тумаки направо и налево, не считаясь ни с возрастом, ни с полом. Волнующийся живой круг раздался. Многие побежали обратно в церковь. Алексей Фомич нагнулся над темной фигуркой, лежавшей на земле рядом с пустою корзиной. Ее лицо и худая закинутая рука были покрыты ссадинами, платье было разорвано, черные пряди волос разметались в пыли.

— Воды! — скомандовал учитель.

Несколько баб сразу сорвались с места. Остальные медленно и боязливо приближались, снова сжимаясь кольцом вокруг неподвижного тела.

Послышались причитания:

— Ишь, болезная! Грех то какой! Слышит ли, голубушка?

Кто то позади всхлипнул. Многие уже вытирали глаза рукавами. Жалость, такая же искренняя и непобедимая, как и жажда расправы, охватила женщин. Голося, толкаясь и перебивая друг друга, они приставали к учителю с расспросами и помощью. Подошли мужики. Толпа росла и гудела. Воды нанесли ведрами, как на пожар. II когда горбунья раскрыла глаза, дружный вздох прокатился по всему кругу. К счастью для нее, она быстро потеряла сознание, и молчаливая покорность ее тела вовремя отрезвила толпу.

— Протокольчик бы надо, — сказал молодой прикащик из кооператива. — Дело то такое, уголовное.

Учитель вытер вспотевший лоб и презрительно отмахнулся:

— Что с них возьмешь! Жива и ладно.

Придя в себя, горбунья наотрез отказалась от носилок и фельдшера. Она поднялась сама и, чуть прихрамывая, пошла домой в сопровождении учителя и небольшой группы мужиков и баб, следовавшей немного поодаль.

У пригорка, под Вакулинским домом, она вдруг покачнулась. Алексей Фомич подхватил ее на руки и понес наверх.

— Папа, не осуждай их. Они не ведают, что творят.

В низкой, темноватой комнате пахло дымом и лекарствами. Анюта лежала на кровати. Учитель сидел поодаль, у окна, задумчиво глядя на ее осунувшееся лицо.

— Как вам это понравится? — говорил Ветров, яростно шагая из угла в угол. — Непротивление злу! Церковница! И это моя дочь! Мало тебя били, матушка.

Алексей Фомич нашел нужным вмешаться.

— Я не церковник, Михаил Петрович. Но повторяю вместе с вашей дочерью: не осуждайте их. Осуждайте тех, которые веками держали их во мраке. Если вы такой ученый, поделитесь своими знаниями с неучами.

— Пустая сентиментальность! — воскликнул Ветров. — Знание — это тоже богатство. А вы верите, что богачи добровольно уступают свои миллионы? Нет, вы национализируете их. Ну, а попробуйте национализировать мои знания, если я сам не захочу их отдать.

Алексей Фомич тряхнул русой головой.

— Я думаю, что вы сами захотите. Наука, спрятавшаяся в тайник, ни черта не стоит. Она также мало принесет вам удовлетворения, как поэту его стихи на необитаемом острове. — Он добродушно улыбнулся. — Да, и уверен, что вы поделитесь с нами.

Ветров раскрыл рот для возражения, но в этот момент горбунья слабо застонала и он бросился к ней.