Генри Стэкпул – Мир приключений, 1928 № 08 (страница 2)

— А ну-ка, покажь.

Егорка разгреб сено, обнажив четыре небольших продолговатых ящика, обитых обручным железом.

— Вот они! Пять пудов весу. А ты, Степываныч, насчет бабьего алимента подумал? Н-не. Куда ему! — Он презрительно сплюнул. — Ну, как? Везти али нет?

— Погоди. Я с тобой поеду.

«Степываныч» вернулся к окну, захватил с собою очки и взгромоздился на телегу позади почтаря.

В конце села, на пригорке, как старый генерал над сермяжною ратью, торчит большой двухэтажный дом — бывшая усадьба лесопромышленника Бакулина. Запущенный сад спускается от него вниз к реке. Облупились и потемнели добротные стены, повыбиты окна, крыша, словно рогожа, и живет в этом доме всякая нечисть. Привольно ей в непогоду озорничать в опустевших комнатах, визжать в разрушенных трубах, кидаться обломками дверей и рам и пугать всех честных людей, кому довелось бы приютиться по соседству.

Не побоялся один человек, да и тот или помешанный, или сам спознался с чортом. Приехал откуда ни возьмись облюбовал себе дворницкую, починил крышу, вставил стекла и живет. А как живет и что делает, — никто толком не знает. Разное говорят.

Телега Егорки свернула на размытую дорожку и поползла вверх к Бакулинскому дому.

— Эй, Степываныч! Куда? — послышался позади веселый окрик.

Обернувшись, председатель увидел учителя, вприпрыжку, по-мальчишески, догонявшего телегу.

— К Ветрову с посылкой, — ответил Степываныч. — А ты что, Алексей Фомич, по каким делам?

Учитель взмахнул русыми вихрами и широко улыбнулся.

— Просто шатаюсь. Вечер-то какой, — разлюли-ежевика! Берите меня в компанию.

Степываныч в душе обрадовался, хотя и не подал виду. Дело серьезное, и лишний человек не мешает.

— Этот Ветров не дает мне покоя, — говорил учитель, идя рядом с телегой. — Хотелось бы поглядеть, что он там делает в своей берлоге. А придешь, волком смотрит, даже не при гласит присесть. Просто обидно. Никакого, можно сказать, сочувствия любознательному уму.

— А вы бы с дочкою пофинтили, — заметил почтарь, ухмыляясь. — Лясы да балясы, она и тово… выдаст.

Учитель сделал комическую гримасу.

— Неказиста больно. Да я бы и за этим не постоял. А только нет — могила!

Они остановились на заросшей травою площадке между покосившимися строениями, в одном из которых светилось одинокое окно. Большая мохнатая собака с лаем бросилась к ним навстречу.

— Боби! Цыц! Боби! — послышалось с крыльца дворницкой.

Вслед затем появился сам хозяин в белом докторском халате, долговязый, сухой, с серебряными, будто налепленными бровями и такой же бородкой.

— Привез? — спросил он коротко, не обращая внимания на незваных гостей.

Егорка кивнул головою и указал на ящики.

— Зтрасте, Михайло Петрович! — возгласил предсовета, слезая с телеги.

Ветров поглядел на него, словно только что заметил.

— А, Степываныч! Чему обязан?

Он нагнулся над телегой и с легкостью, обличавшей немалую силу, поднял один из ящиков. Председатель поправил очки на своем мясистом носу.

— Поговорить надо, Михайло Петрович. На что вам эти самые алименты?

— А вам какое дело? — ответил Ветров, останавливаясь.

— Да уж такое. Предсовета должен быть в курсе… Всяко бывает. Может, какое-нибудь взрывчатое вещество или что другое, неблаговидное. Правда, товарищи?

Худое, веснущатое лицо инвалида выражало полное беспристрастие. Учитель дипломатично помалкивал, держась в сторонке.

— Вы грамотный? — спросил Ветров. — Читали мое удостоверение?

— Так то так, — ответил Степываныч, смущенный отсутствием поддержки со стороны своих спутников, — вы человек ученый, пенсион из Москвы получаете и всякое уважение. А только, подиж ты, сплетничают бабы. Да и мужики не больно вас жалуют. А кто за деревню ответчик, как не я! Занеможет ли кто или декрет нарушит, меня и спрашивают. Потому, предсовета, можно сказать, в роде отца…

Ветров сначала улыбался, потом начал хмуриться и вдруг разразился одним из тех припадков ярости, которые составили ему дурную славу в деревне. Лицо его странно перекосилось, и он замахал руками перед самым носом Степываныча.

— Проваливайте! К чортовой прабабушке! Я затем и приехал сюда, чтобы мне никто не мешал. Если вы будете соваться не в свое дело, я найду на вас управу. Я пожалуюсь в Совнарком, в ВЦИК… Я…

«Одержимый» — подумал председатель, пятясь к телеге и озираясь на Егорку, державшего предательский нейтралитет. Но тут подоспела помощь, Дверь сторожки распахнулась и оттуда выпорхнула маленькая фигурка в черном платке, придававшем ей сходство с летучей мышью.

— Папа! Не надо. Тебе вредно сердиться, — крикнула она, цепляясь За руку Ветрова.

Он круто повернулся, точно проснувшись, и его лицо так же внезапно успокоилось.

— Правда, Анюта, — сказал он со смехом и неловко обнял ее. — Вот, граждане, рекомендую: моя душегрейка и телохранительница. Пропал бы я без нее.

Невзрачное лицо девушки с большими скорбными глазами осветилось улыбкой. Она была горбата и вызывала жалость. Степываныч умиленно шмыгнул носом, снял очки и аккуратно уложил их в футляр.

— Ну, а насчет этих «алиментов», как вы говорите, — продолжал Ветров, — я вам скажу только одно. Этоочень сложные приборы, заказанные мною в Питере, — их назначения вы сейчас не поймете. До свидания.

С этими словами он повернулся и принялся вместе с дочерью и Егоркой выгружать ящики.

Степываныч был ретив, но отходчив. Вернувшись домой, он забыл и Ветрова, и его «алименты», и только ночью ему пришлось об них вспомнить.

— Степ, а Степ, никак стучат!

Жена толкала его в бок. Он покряхтел, проснулся и, действительно, услышал дробный стук в стекло.

Крепко ругнувшись, председатель поднялся, натянул портки и подошел к окну. При свете луны он увидел Аксинью, придурковатую бабу-побирушку, бродившую из деревни в деревню по всей волости. Все ее знали и она знала всех наперечет.

Степываныч приоткрыл окно.

— Ошалела? Что надо-ть, божье дитя?

По виду «божье дитя» смахивало на испуганную ведьму. Ее крючковатый нос трепыхался, платок на голове слез на сторону, седеющие космы выбились на изрытое, темное лицо.

— Спишь, Степываныч? — прошамкала она укоризненно. — А у тебя в деревне что деется! Чистое колдовство. О, господи!

Она торопливо закрестилась.

— Ври! — строго заметил председатель. — Советская власть всякое колдовство отменила. Несознательная ты баба.

Отдуваясь и крестясь, она рассказала ему, как забралась в старый Вакулинский дом на ночлег, и что с нею там произошло.

— Лежу это я в уголку, на сене, только глаза закрыла, а меня ровно кто-то в бок: тык да тык.

Смотрю, никого нетути, только месяц светит. Ну, думаю, почудилось. Прочитала молитву Николе — угоднику. А потом опять, только глаза сомкну, ён меня тык да тык. И вдруг я будто очумела. В голову муть набежала, сердце екнуло, ноги сами поднялись кверху. И вот, батюшка мой, зачата я плясать и смеяться, ровно пьяная молодуха. Все молитвы забыла, креста положить не могу. А душеньке весело и страшно. Пляшу и хохочу. Доплясала так до дверей, а там уж совсем чудеса. Смотрю, спаси господи, середи двора Ветровский пес скулит и выплясывает на всех четырех лапах, то так, то эдак, и бочком, и задом. Я пляшу, и он пляшет…

— Молчи, чортова баба! — прервал ее председатель. — Я тебе покажу, как плясать в неположенное время. Голову вы мне заморочили. — Он плюнул смачно и деловито. — Этакая галиматерь. Приснилось тебе, что ли?

— Какой, батюшка, приснилось! Самая что ни на есть правда. Отплясала я свое и упала без чувствий. А потом такой страх напал. Побежала я без оглядки, а ён за мной… ён за мной.

Степываныч совсем рассвирепел.

— Кто «ён», расперебожье дитя? — заорал он, хватая ее за плечо.

Но Аксинья так и не успела объяснить. Позади нее выросла какая-то темная фигура, и она вскрикнула в испуге.

Вглядевшись, Степываныч узнал учителя. Тог был красен и взволнован не менее побирушки.

— Дела-то какие, Степываеыч, — сказал он, вытирая лицо рукавом толстовки. — Я только что от Ветрова. После того, как мы с тобой разошлись, я все время бродил вокруг его дома. Все подмывало взглянуть…

— Плясал? Говори! — прервал его председатель.

— Плясал, Степываныч. А ты откуда знаешь?

— Да уж знаю. Вот что, Алексей Фомич. Тут прямая контрреволюция, ежели трудящихся по ночам, заместо отдыха, плясать понуждают. Сделай милость, поди-ка ты разбуди Егорку, а я еще двух членов прихвачу в понятые.