Генри Стэкпул – Мир приключений, 1928 № 08 (страница 20)

Кроме Заболотского озера, в СССР вы ее нигде не встретите, ибо во всей Европе есть только два места, где сохранился этот остаток предшествовавшей нам эпохи: Заболотское озеро и одно из озер севера Германии.

Водоросль свободно плавает в воде, около берега, находясь обычно во взвешенном состоянии на один метр выше дна, и только в спокойные, теплые летние дни всплывает на поверхность. К сожалению, сберегать это редкое растение очень копотно: оно требует частой смены воды; на воздухе же теряет свою красивую окраску, приобретая серовато-грязный цвет, а в спирту темнеет.

Налюбовавшись простором озера, можно проехать на Дубну — мать болот. Прямо с озера вы въедете в густые заросли тростника, осоки, черной ольхи, белой и желтой кувшинки с целым рядом то узких, то широких проливов. Эти проливы и есть Дубна. Часто по пути вам будут попадаться сплошные плетни с узким проездом для лодки. Это — заколы, задерживающие рыбу и заодно течение воды. Рыбы здесь много, и рыбная ловля здесь — подсобный промысел на ряду с охотой. Уловы иногда выражаются в десятках пудов. Но как всегда было и как, вероятно, всегда будет, старики вспомнят прежние «добрые» времена и приведут вам ужасающие уловы и непомерные размеры рыб старого времени и с сокрушением расскажут о несостоятельности современных уловов.

Через часа полтора-два, вспугнув по пути добрый десяток выводков дичи, вы доедете до деревни Замостье. В этом уголке все— редкость, но деревня Замостье — редкость среди редкостей. Она помещается на острове. Со всех сторон она окружена болотами. На острове только избы и половина надельной земли. Другая половина наделов расположилась в разных кусках на материке, к Заболотью, в версте-двух от острова. Часть сараев и часть сельско — хозяйственного инвентаря на острове, в деревне, часть — на материке. Из деревни только две дороги: на восток в Федорцовскую волость и на запад, через Дубну, в Константиновскую. По обеим дорогам нормальное сообщение только зимой, по санному пути. В остальное же время, если нужно итти к Федорцову или к Заболотью, то приходится целую версту перебираться по мосткам, шириною в одну-две доски, положенным на вбитые в болото сваи. Отсюда название деревни Замостье — за мостками. Доски лежат непрочно, качаются, трещат, нередко ломаются, соскальзывают. Чинить эти «мостки» у крестьян не доходят руки. Да они и привыкли к эквилибристике. Но непривычный человек без случайностей по мосткам не пройдет. Нечего и думать безопасно итти с ношей. Обычно кладь перевозят в лодках по специально вырытой рядом с «мостками» канаве или, как ее называют «борозде».

Выезд обставляется таким образом: лошадь еще с вечера переправляется на материк по «борозде» вплавь. Это ровно версту. Ночь ей предоставляется для отдыха. Утром следующего дня на лодке по той же «борозде» перевозится сбруя, трава для подкорма и груз, предназначенный к отправке. Отдохнувшая и вполне оправившаяся от верстовой ванны лошадь запрягается в «материковую» телегу (есть еще телега специально для островов), и с этого момента начинается нормальное, как и у всех прочих людей, передвижение. Выезда на запад, через Дубну, не зимой нет: Дубна на целых полторы версты заболотила свою пойму, через нее можно лишь проехать на лодке.

Сама деревня расположена на сухом, супесчаном холме. Даже после сильного дождя, спустя час, на улице бывает сухо. Улица всего одна с двумя параллельными слободами. Всех домов 25, общий вид их довольно опрятный. Большинство их с большим мастерством покрыто соломой, меньшинство — дранью и только один железом. Около двух домов прикурнули два жалких палисадника, один даже с кустом сирени. Кроме этой скудной зелени, на задворках не менее скудно зеленеют три фруктовых сада — предметы зависти и осеннего вожделения молодежи.

В деревне живут два восьмидесятилетних старика, помнящих то время, когда вся деревня состояла из четырех домов, и когда рыба ловилась чуть ли не голыми руками. Один старик обладал в молодости лошадиной силой: поднимал и бросал груженые воза в канаву, впрягался на маслянице в возок с людьми и не отставал от лошадей.

Сюда то, в деревню Замостье, к одному из этих стариков, дедушке Егору, жизнь забросила меня чуть ли не на целый год прямо со школьной скамьи, со свежим дипломом инженера-мелиоратора в кармане. Мне выпала миссия ликвидировать этот остров, соединив его постоянной дорогой с материком со стороны Заболотья. Проект дороги, предусматривающий постройку восьми мостов над протоками и обычного типа болотную гать, был составлен еще в 1918 году. Стоимость исчислялась в керенках, в никакой мере не переводимых на червонные рубли; тем не менее три тысячи рублей было отпущено казенных, а остальные предполагалось взять в виде труднповинности с заинтересованного населения, от которого на то были получены протоколы.

Начальство учло, что одному мне в этом медвежьем углу не выжить, да и в опытности моей сомневалось. Поэтому ко мне прикомандировали уже пожилого, съевшего на этом деле нескольких собак техника.

Организационную работу мы с Иваном Савельичем — так звали моего техника — провели летом, наездами, а на постоянное жилье со всеми инструментами прикатили в начале зимы, по первой пороше.

Летом, да в наездах, было великолепно. Природа и ее девственность восхищали. Мы отдыхали от Москвы, толпы, трамваев, сутолоки. Но зимой, на постоянном житье, было совсем не то.

День в работе проходил, правда, незаметно. Весело тяпали плотничьи топоры, обнажая белое душистое тело свежесрубленных сосен, придавая им вид то брусьев с фасками, то прямых ровных свай точь-в-точь таких, какими я привык их видеть в разных учебниках строительного искусства.

А рядом с канавой, виновницей нашего приезда, мужицкой трудповинностью вырубалась широченная прямая просека, через которую Замостье смогло, наконец, через тьму и топи, его окружающие, увидеть огонек близ находящейся маленькой фабрики. Намечая с нивеллиром и рулеткой мосты так, чтобы все они были в одну линию и на одной высоте, слушая перекликающиеся голоса рабочих, гулкий стук топора, визг пилы, треск валившегося ольшанника и улюлюканье зайца или лисы, с недоумением остановившихся и глядевших на невиданное в этом углу зрелище, мы с Иваном Савельичем радовались непередаваемой радостью и за себя, отнимавших Этот остров от болота, и за крестьян, приобщавшихся к тому, чего уже успели понахватать их более счастливые соседи.

Одним словом, днем было более чем сносно. Зато вечером даже двое мы не находили себе места. Вся деревня укладывалась рано; в 7–8 часов уже везде было темно. Идешь по улице, и в каждой избе через зимние рамы слышишь храп. Самый разнообразный, самый разнохарактерный, хоть труд об этом пиши, как Тургенев о соловьях; где с присвистом, где с придыханием, где со «скрежетом зубовным». И всюду сверчки и скрип люльки, подвешенной на длинном, качающемся у потолка шесте, и плач младенцев. То же и дома. От всей этой симфонии не знаешь куда деваться, что делать. Читать не тянуло, да и нечего было, — привезенные книги проглотили в первые же вечера, из газет приходила одна уездная раз в неделю, да и ту приходилась брать из Заболотья; когда-то туда кто соберется.

Вставали рано. Умывались из глиняного носатого горшка, висевшего над кадкой, из которой воняло детской мочей. Тут же, у кадки, в огороженном углу, зимовала овца с двумя ягнятами. Когда мы умывались, она с любопытством, склонив голову на бок, глядела на наши руки, на мыло, старалась лизнуть его, и тоже воняла. Посмотрим на нее с Иваном Савельичем, переглянемся, плюнем и крепко выругаемся.

Хозяева услышат, бегут скорей с водой, думают — всю вылили.

Дни с дождями, грязью, с мокрыми ногами, не прошли для нас даром. По очереди, сначала Иван Савельич, а затем я, по нескольку дней пролежали в постели с жаром, бредом и метаньем. Как будто что-то было серьезное, а между тем оправились мы довольно быстро. Спас нас хинин, несколько подмокший, пролежавший у кого-то с незапамятных времен. После этого зима «вошла в свои права», и жизнь наша потекла без всяких осложнений.

Работа подвигалась успешно. Мосты рождались один за другим, все в одну линию, все белые, стройные, возбуждающие восхищение у крестьян и гордость у нас с Иваном Савельичем и плотников. Все шире и шире становилась просека, и все более и более выростали кучи хвороста около намеченной оси дороги.

И мы сами, вероятно, в силу человеческой приспособляемости, так освоились с своим положением, что стали считать его вполне нормальным, как будто бы именно так, а никак иначе и должно быть. Москва, семья, служба, родные улицы, театры казались далекими, как Индия или Китай, в которых никогда мы не бывали, но которые довольно хорошо знали по литературе. Мы перестали бриться, обросли и, не видя со дня отъезда бани, пропахли потом; лезть же «париться» в русскую печь, как это делали крестьяне, мы не решались. Как-то в одной из деревень я попробовал это, но у меня ничего не вышло; дали мне одну шайку воды и говорят — мойтесь на здоровье, — а я в Москве ни много ни мало, все шаек десять на себя вылью, да еще под душем минут пять постою. А тут тебе на — удовлетворись одной шайкой.