Генри Стэкпул – Мир приключений, 1928 № 08 (страница 21)
Может быть, наш малогигиеничный обиход, отнявший у нас внешнюю разницу с крестьянами, может быть все изменяющее время, а может быть та же самая приспособляемость, что переродила нас, привели к тому, что крестьяне стали считать нас своими.
Каждый вечер то тот, то другой, а чаще целой компанией, заходили они к нам, как они выражались, «побеседовать». Жаловались на житье-бытье свое, на скудную землю, на раздоры с соседями, рассказывали про охоту, про повадки рыбы, про то, как вчера ночью по дворам ходила лисица, намереваясь полакомиться курятиной. Не хотели слушать ни про клевер, ни про многополье, считая, что их почва ни при каких обстоятельствах, — даже при мелиорации не может дать хороших результатов, но зато с упоением, с разинутыми ртами, с дымкой задумчивости в глазах, слушали наши рассказы про теперешнюю Москву, про заграницу и чудеса техники.
Кое к кому захаживали и мы с Иваном Савельичем. К кому с делом — насчет рыбы, молока, творога, мяса, рабочих, — а то и так, навестить. От этих посещений у меня осталась память — небольшое стихотворение, вылившееся в конце обхода:
Так прошла зима. С началом весны, когда снег потемнел и как-то приземился, а реки приготовились к разливу, грозя отрезать нас на несколько недель от материка и обречь на бездействие, мы с Иваном Савельичем решили на месяц прервать нашу работу и закатиться в Москву.
Как раз накануне нашего отъезда прилетела дичь. Что это был за праздник! Прилету радовались все, даже старики и женщины, даже малые дети. Никогда не забуду этого дня.
Мы с Иваном Савельичем завтракали. Как вдруг к нам вбегает внук деда Егора — мальчишка лет 5–6, обычно молчаливый и нас всегда дичившийся, вбегает с озаренным какой-то лучезарной радостью лицом, на котором мы на этот раз не заметили постоянной грязи и зеленого сгустка жидкости под носом.
— Дичь прилетела, дичь прилетела, во! — кричал он неистово.
О том, что дичь должна прилететь со дня на день, мы слышали, и поэтому сразу поняли смысл возгласа мальчика, но перемене, в нем совершившейся, невозможно было не удивиться.
Мы бросили завтракать, оделись и вышли на улицу. Был яркий, ослепляющий солнечный день. Капало с крыш. Улица, обычно пустая и тоскливая, жила и праздновала. Из домов на солнце, на весну, на пьянящий озон высыпало все Замостье и, заслонив рукой глаза от палящих лучей, смотрело по направлению к Дубне. Там что-го чернело на фоне голубого, с брызгами блестящих, резавших глаза искр, неба и что-то перекликалось в верхушках чахлых болотных сосенок и густого с проседью ольшанника.
Все взрослые были сосредоточенно серьезны, это действовало и на ребят. Собаки, и те притихли, точно происходило нечто священное и торжественное. По какой-то ассоциации в этот момент припоминалась древняя русская история и опера «Снегурочка». К нам обратились с улыбками:
— Вот когда у нас жизнь-то начинается. А вы уезжаете. Оставайтесь. Теперь скучать не будете.
Будто на праздник оставляли.
Через месяц с небольшим, после того, как вода стала приближаться к межени, а болото покрылось пышной, мясистой растительностью, мы с Иваном Савельичем снова вернулись к прерванной работе.
По сравнению с зимой жизнь наша была дачей. Мы были избавлены от душной, вонючей избы, ночуя на прошлогоднем, прекрасно сохранившемся и не потерявшем душистости сене, а столовались и занимались в саду под яблонями. Мокрые ноги в теплом воздухе не были опасны, да и мокрыми они были не часто.
Мосты были закончены, основание гати положено, мы могли ходить по проложенным по нему доскам. Делались въезды, подкладывалось добавочное основание, на возилась насыпь, рылись кюветы, — плот ников сменили землекопы. Работа подвигалась успешно. Время летело быстро и незаметно. Рабочий день был долог и утомителен. Вечером, после двенадцатичасового почти непрерывного движения и объемистого ужина, в клеточках мозга почти недержалось ни одной мысли, и над всем телом тяготело единственное желание — бухнуться на сено и забыть о всем мире, о самом себе.
Однажды неожиданно к нам приехали гости-инженеры, поглядеть нашу работу. Вот была-то радость.
Через полчаса три лодки по узким протокам направились к Дубне и далее к озеру. Запелись песни, но скоро оборвались. Было не до песен. Даже разговоры, сначала возбужденные, сами собой прекратились.
Дикая природа заставила умолкнуть и созерцать. Только один неспокойный голос то и дело спрашивал:
— Товарищи, где мы? Неужели это — Московская губерния? Неужели тут нет индейцев? Когда же будет конец этим уткам, цаплям? А это что за птица? А это? А это?
Выехали на озеро. Было тихо. Легкий, еле улавливаемый разгоряченными щеками, ветерок чуть-чуть рябил воду. Все же на середину озера гребцы не повезли нас, да никто и не подумал проситься туда: больно уж лодки были опасны… Поехали в нескольких десятках саженей от берега по направлению к Заболотью.
Больше часа ловили мы знаменитую Сlаdophora Sauteri. Экземпляры попадались разные по величине, то с апельсин, то с голову ребенка, но все они были одинаково прелестны своей свежестью и изумрудной окраской. Сначала мы делили их, вскрикивая:
— Это мой. Это мой. Этот никому не уступлю.
Затем, по мере того, как лодки наполнялись, и откладываемые «шары» смешались в общие кучи, дележ сам собой прекратился, восторженные же возгласы продолжались. Первым пришел в себя уездный агроном:
— Ну, братцы, довольно. Во первых, нужно кое-что оставить будущим поколениям, а, во-вторых, у нас тары не хватит. Улов в одном мешке не поместится.
Действительно, в мешок, в который влезает три пуда картофеля, вошло меньше половины нашего улова, остальное Hie пришлось с великим сожалением выбросить обратно, и как раз то, что сначала делилось. Пока завязывали мешок, обратили внимание и на время. Приближались сумерки. Все заспешили домой. Мы с Иваном Савельичем решили провожать гостей до Заболотья и вернуться домой через мостки.
Пристали к берегу. Растительность показывала заболоченность. Тем, кто был в штиблетах, пришлось разуться. Мешок с водорослями решили нести в очередь по двое.
Высадились. Что за чудо! Как только мы встали на берег, почва, как плавающее в воде тело, опустилась на целый аршин вниз, а перед нами и позади нас поднялась стеной. Мы сделали шаг вперед, высоко подняв ноги, и почва под ногой снова опустилась, а сзади и впереди опять выросла стеной, Кое-кто попробовал побежать, но после двух-трех шагов растянулся во весь рост. Особенно плохо было тем, кто нес мешок: почва □од ними опускалась много ниже, чем под остальными, соответственно же выше выростали две стены сзади и спереди. Один инженер неловко принял мешок от другого и нечаянно уронил свой конец. Водоросли быстро напитались болотной водой и груз стал значительно тяжелее. Двое подняли его с трудом, а нести уж пришлось четверым.
Таким образом мы прошли около полуверсты. В Заболотье мы расстались.
Удивительно благотворно на работу и на наше самочувствие подействовал этот наезд гостей! Он осветил наши мозги, дал новые силы нашим телам. Конец работы был выполнен легко, с огромным удовлетворением. На приемку мы снова ожидали гостей, разослали всем телефонограммы, но никто не отозвался на них. Празднество вышло очень и очень скромным, были лишь местные волостные организации.
И только уж после нашего отъезда на гать приезжал кто-то из Уисполкома. Приезжал, и прямо на автомобиле, по новым мостам, по свежей насыпи, проехал в Замостье.
Автомобиль в Замостье! Можно ли было это подумать год назад?
ВОДОЛАЗ
— Не вам, северянам, судить о жаре, — бросил сенор Гонзалез Пульчар-и-Наваретт по адресу алжирцев, принимавших участие в беседе, — пожалуйста не говорите мне о жарком лете Сахеля, о сирокко Сахары, о жгучих лучах солнца, под которыми коробятся ваши папиросы, и о знойных пустынях, где путешественникам приходится по очереди забираться друг под друга, чтобы освежиться! Чорт возьми! Все это ничто по сравнению с жарой нашей Республики Зачатия! благорастворение воздухов! невинная улыбка природы! Вы даже и не представляете себе, что такое настоящий экваториальный зной, влажный Зной, который превращает пары воды в какой-то пятый элемент, погружает вас и днем, и ночью в ванну из собственного вашего пота. Но вся беда в том, что, по моему глубокому убеждению, потеешь не только наружу, но и во внутрь: ваши мозги постепенно превращаются в бумажную массу, кашицу, жидкость; сосредоточиться нет никакой возможности. Минутами испытываешь подъем, осеняешься гениальной идеей — никто не оспаривает нашей гениальности, — а затем — провал, все куда-то испаряется… Что вы хотите? Жара! Остается одно: заниматься политикой!
— Политикой? — удивился господин Мюзетт, юрист по профессии.
— Ну да, ведь политика не требует умственного напряжения, — пояснил свои мысли сенор Гонзалез Пульчар. — Несчастье с водолазом — следствие той же причины. Бедняга водолаз! Я до сих пор не могу думать о нем спокойно. А между тем в основе самая идея о водолазе была гениальной идеей, это мое твердое убеждение! Один из моих друзей, полковник Ариац Перец, — собственник жемчужной тони. Жемчуг — очень выгодная статья; не знаю куда деваются все жемчуга, извлекаемые со дна морского чуть ля не с сотворения мира, особенно, если принять во внимание, что хоронят и жемчугах только в виде исключения! Между тем от скупщиков нет отбоя! И все евреи, честное слово! впрочем возможно, что под их видом орудуют и туземцы, с очками на носу для отвода глаз! Двадцать лет назад в Республике Зачатия жемчуг продавался не иначе, как на вес золота: камни на одну чашку, дублоны — на другую. И мы были уверены, что делаем очень выгодную аферу, хотя в действительности нас обкрадывали самым бессовестным образом: есть жемчужины, которые стоят в сто, двести, даже пятьсот раз дороже своего золотого веса. Когда Ариац Перец узнал об этом, он немедленно поднял цены и разбогател в мгновение ока. Обзавелся драгоценностями и даже шелковыми кальсонами. Сеннориты Каракаса не давали ему прохода в городском собрании: «Сенор Ариац, засучите ваша пантолоны и покажите ваше белье»! Он всегда Засучивал, и они буквально падали на колени перед воздушными, то розовыми, то голубыми тканями. Но однажды, перелистывая иллюстрированный журнал, я огорошил моего друга неожиданным вопросом: