Генри Стэкпул – Мир приключений, 1928 № 08 (страница 22)
— Ариац, чем ловишь ты жемчуг?
— Что за вопрос! — ответил он, — черпалкой, конечно. Индейцы не умеют нырять, а ни один гидальго не пойдет на это.
— Ариац, — продолжал я, — ты оскорбляешь науку; тебе необходимо обзавестись водолазом.
— Водолазом?
— Ну да, водолазным аппаратом, внушительной броней из меди и кожи с свинцовыми подошвами, сверкающей каской и хрустальными глазищами, защищенными латунной сеткой. Вот таким, как этот. Взгляни только.
И я показал ему фотографию в иллюстрированном журнале; он пришел в неописуемый восторг.
— Великолепно, — твердил он, — великолепно! я прославлю родину и правительство, во главе которого стоит мой друг, генерал Альфонсо Гаррибей!
Не теряя ни минуты, мы затребовали из Лондона водолазный аппарат новейшей конструкции. Надо отдать справедливость фирме Вилкокс, Мортон и К°: она выполнила заказ в течение каких-нибудь трех месяцев. Диего Цурита, Педро де-Карупано в я удостоились чести присутствовать при вскрытии ящика.
— Ну и броня, сеноры! импонирующая, грандиозная! — Ариац Перец воздел руки к небу.
— Возрождаются времена конквистадоров, — воскликнул он, — рыцарь Кортец воскресает из мертвых! Пизарро и Бернал Диац, коррэжидор Новой Кастилии встают из гроба!
— А вот и брошюра, дающая разъяснения на нескольких языках, — сказал Диэго Цюрита.
И действительно брошюра разъясняла все: как входить в аппарат, как стягивать ремни, чтобы вода не просачивалась, сколько теплых одежд полагается для предохранения вас от глубинного холода, как действовать воздушным насосом, как сигнализировать веревкой: воздуху! спуск! подъем! — одним словом — все.
Но меня все-таки взяло сомнение.
— А кто же спустится? — спросил я.
На тех, которые работали с черпалкой, не приходилось рассчитывать: водолаз отнимал у них кусок хлеба. Цурита решил попробовать, и я старательно накачивал ему воздух. Он уверял нас по выходе, что чувствовал себя великолепно, дышал совершенно легко и казался самому себе каким то морским чудовищем.
— Значит ты спускаешься?
— С какой стати? Какое мне дело до чужого жемчуга? И кроме того я гидальго.
— Но ведь вооружение совсем рыцарское, — попытался соблазнить его Перец. Цурита даже не захотел слушать, и все наши поиски среди местного населения оказались тщетными: никто не соглашался залезть в аппарат, они говорили, что не желают искушать провидение.
— Надо обратиться к итальянцам, — посоветовал я.
Дело в том, что итальянцы за деньги готовы на все. Эти эмигранты всегда ищут работы. Правда, у нас их гораздо меньше, чем в Бразилии, но в конце концов все-таки удалось сговориться с одним из них по четыре пиастра за спуск. При этом он все время твердил:
— Позвольте мне нырять нагишом, аппарат не внушает мне доверия.
Велика штука нырять нагишом! А аппарат? А наука? Бы понимаете? Он дал себя убедить при помощи четырех пиастров.
Наконец, знаменательный день наступил. Мы выехали в море, имея на борту насос, броню и все необходимое. Итальянец залез в аппарат. Как бились наша сердца! Но он чего-то медлил.
— Чего вы ждете? — крикнул ему Ариац Перец.
Он знаками дал понять, что ничего не слышит и потребовал, чтобы с пего сняли каску.
— Нет лестницы, — заявил он, когда мы развязали ремни!
Мы упустили это из виду. Из-за жары, конечно, вы понимаете? Мы же битый час болтались в лодке, и я давно бросил утирать пот. Послали за лестницей. Она не пожелала погрузиться в воду, а преспокойно поплыла рядом с нами. Нам не пришло в голову, что нужен груз. Итальянец пожал плечами и привязал к нижней перекладине два камня, которые служили балластом лодке. Лестница, наконец, опустилась.
— Разрешите мне лучше нырнуть нагишом, — сказал он опять в последнюю минуту.
Само собой разумеется, что мы даже не обратили внимания на его слова, и он спустился на своих свинцовых подошвах. Я взялся накачивать воздух, в то время, как Цурита и Перец беседовали о выборах и генерале Альфонсо Гаррибее. Я никогда не доверял этому Гаррибею: он отказал мне в концессии на каучук. Между тем солнце скрылось в каком-то молочном тумане, что не мешало его отраженным лучам невыносимо резать нам глаза, Нервы мои были напряжены, я чувствовал себя отвратительно и мокро, главным образом мокро, как губка. Мне казалось, что мои мысли где-то рядом со мной, не то направо, не то налево! И вдруг мне живо представился Гаррибей с сигарой во рту, который даже не угостил меня тогда лимонадом, не предложил даже одного единственного бокала этого живительного напитка, дарующего блаженство. Свинья! Я не удержался.
— Твои Гаррибей свинья! свинья и больше ничего!
— Повтори-ка еще раз, — возопил Перед. — Я отправлю тебя к рыбам ударом куда следует! Ублюдок! Кровосмеситель! Негоциант!
У него глаза вылезли на лоб от злости, о он так потел, что у его ног образовалась лужица, в которой отражалось солнце, честное слово!
Я ответил ему нечто в роде того, что его мать гуляла с неграми и прокаженными, что его бабушка была коровой и что от него воняет треской — право уж не помню. Диэго Цурита водворил спокойствие, переведя разговор на чисто политическую почву. Мы долго беседовали о железнодорожных концессиях, минах, сооружении новой набережной и обмундировании пехоты. Время шло… затрудняюсь сказать сколько прошло времени, когда Цурита внезапно воскликнул:
— А насос?
— Какой насос?
— Ты качаешь воздух?
Я совершенно забыл о насосе! Вот что значит настоящий экваториальный зной! Перец, в свою очередь, выпустил из рук веревку. Он схватил ее и стад сигнализировать… Ответа нет до сих пор!
— То есть? — вскричал господин Мюзетт.
То есть веревка запуталась в лестнице, и так как, кроме того, насос не действовал, водолаз задохнулся и умер. А между тем, повторяю, идея в основе была совершенно правильной. Но разве мыслимо систематически проводить идею при такой температуре!
РАССКАЗ О ЛЬВЕ
Рассказ Эльберта Чиверса о льве был забавой всей деревни. Никто не знал истинное ли происшествие служило основой этого рассказа. Чиверс жил когда-то в Южной Африке, в качестве слуги, и мог почерпнуть этот рассказ из какого-нибудь приключения своего хозяина или его друзей. Не было и намеков, что с самим Э^ьбертом могло бы произойти что нибудь хоть отдаленно напоминавшее его рассказ. Он был самым презренным трусишкой, какого когда либо знали в деревне. Он не смел даже проходить через двор Фомы Таггса, потому что боялся собак. Он не смел проходить по полям, потому что боялся коров. Он жил в вечной боязни индийских петухов и гусаков. Как то раз овчарка Гроута гнала его через всю деревню.
Но именно эта то доказанная трусость делала восхитительным его рассказ о льве. Ничто так не могло развеселить деревню, как рассказ Эльберта о встрече один на один со львом в сердце африканских джунглей, когда только накануне он на глазах у всех бежал от встретившегося ему на дороге гусака.
Он был с виду неказистый, маленький человек, с жидкими волосами, торчащими во все стороны усами, с водянистыми глазами за огромными стеклами очков, и со слабовольным подбородком. Он служил в маленькой лавочке на краю деревни.
Никто не знал, верит ли он сам в свой рассказ о льве. Предполагается, что когда вы расскажете какую нибудь выдумку несколько раз, вы сами начинаете верить в истинность ее. Как бы там ни было, но Эльберт был всегда готов повторить свой рассказ и не обращал внимания на улыбки и грубоватые выходки, не заметить которые он, конечно, не мог. Незнакомые люди проходили мили расстояния, чтобы услышать его рассказ.
— Расскажите нам про льва, которого вы убили в Африке, Эльберт!
И каждый раз он придавал своему рассказу все более драматический оттенок. Деревню особенно веселило, когда он вставлял какую нибудь совсем невозможную подробность. Иногда он сам понимал нелепость этой новой подробности и выпускал ее в следующий раз.
Конечно, хуже всего были мальчики. Они никогда не уставали слушать рассказ. Они приводили с собой всякого нового мальчугана, появлявшегося в деревне. Они усаживались на прилавок и иронически подбадривали рассказчика:
— Расскажите нам опять про льва, Эльберт.
— Не забудьте, как вы перепрыгнули через него, когда он хотел броситься на вас.
— Не забудьте, как вы с ним боролись.
— Не забудьте, как он под конец бежал от вас.
— Расскажите нам про льва, Эльберт!
И он каждый раз рассказывал им, так увлекаясь, что даже не слышал, как они насмешливо прерывали его.
И он рассказывал это не только слушателям. Он рассказывал это самому себе. По вечерам, сидя один в своей кухоньке, он все снова и снова повторял один и тот же рассказ, иногда вскакивая со стула для ожесточенной схватки со львом посреди кухни. Наедине с собой он вплетал в свой рассказ еще более невероятные узоры, какие не решился бы преподнести слушателям. Они, наверно, умерли бы со смеха при виде маленького человечка в клетчатой кепке, мечущегося по кухне и рассказывающего себе свой знаменитый рассказ.
А теперь мы дошли до клетчатой кепки. Эта кепка принадлежала к рассказу о льве, хотя никто и не видел ее в деревне. Не то, чтобы Эльберт воображал, будто на нем была эта клетчатая кепка, когда он бился со львом. Клетчатая кепка, просто на просто, как и рассказ о льве, была тайным идеалом его души, идеалом, не находившим другого воплощения.