Генри Стэкпул – Мир приключений, 1928 № 08 (страница 24)
— Вы! — восклицал он и Эльберт подхватывал тоненьким голоском:
— Да, я!
Потом мальчик снова стал серьезным.
— Вам было бы трудно рассказать мне опять все сначала? — просительно сказал он. — Кое что я забыл, а кое про что хо тел бы услышать побольше.
Эльберт с удовольствием повторил бы рассказ, но он вдруг заметил, что уже поздно и мальчику пора домой.
— Завтра ярмарка, — сказал Эльберт. — Может быть я вас там увижу. Во всяком случае приходите пить чай в тот день, когда лавка рано закроется. Я вам снова расскажу.
Эльберт сидел один в кухне после ухода мальчика. Глаза его были устремлены в пространство, щеки горели. Судьба послала ему человека, верящего в его рассказ. Это было больше, чем он смел мечтать.
Ярмарка в полном разгаре. Это была очень маленькая и бедная ярмарка, но Эльберту она доставляла удовольствие. Он закрыл лавку, чтобы развлечься на деревенском празднике. Ярмарка должна была продолжаться два дня. Главным развлечением второго дня должен был быть зверинец. Он только что прибыл и расположился на соседнем поле. Эльберт стрелял в тире, но ни во что не попал, потом покатался на карусели. Потом походил по лавочкам и купил глиняную трубку и подушку для булавок.
В то время, как он платил за свои покупки, кругом поднялся какой то странный шум. Раздались крики и площадь стала пустеть, как по волшебству. Народ залезал на крыши, прятался под прилавки, карабкался но столбам карусели и по деревьям.
Эльберт был очень близорук и не сразу разглядел причину всего этого смятения. Он очутился совершенно один посреди площади, и только тогда заметил совсем близко от себя льва, который оглядывался по сторонам, помахивая хвостом.
Эльберт бросился с криком ужаса к гумну, стоявшему в дальнем конце плошали, и захлопнул за собой дверь. Потом он осторожно подошел к маленькому окну и, бледнея от ужаса, посмотрел в него. Ужасные подозрения Эльберта оправдались.
Лев преследовал его в его отчаянном бегстве через площадь.
Зверь стоял теперь вблизи двери, которую Эльберт захлопнул, поджидая его и размахивая из стороны в сторону хвостом. Эльберт вынул платок и вытер со лба пот.
Потом он заметил, что не один на гумне. Маленький мальчик, его восторженный слушатель, сидел тут же. Лицо его было оживлено ожиданием.
— Я знал, что вы так и сделаете, — сказал он, — потому то я и прибежал сюда вместе с вами.
— А? Что? — пробормотал Эльберт. Зубы его стучали.
— Вы побежали в другую сторону, чтобы отвлечь льва от людей. Потом вы выйдете, уставитесь на него и поборете, как и того льва.
Глаза, горевшие обожанием, были устремлены на Эльберга.
Эльберт втянул в себя воздух и с отчаянием оглянулся кругом. Потом ему вдруг стало ясно, что он будет делать. В его рассказе о льве не было ни слова правды, и он в глубине души отлично это сознавал. Но он умрет теперь только для того, чтобы единственный человек, веривший в этот рассказ, не потерял своей веры. Он выйдет из гумна, чтобы его живьем съело это кровожадное животное только ради того, чтобы мальчик продолжал верить его рассказу о льве.
Эльберт оправил шляпу и пальто и с небрежным:
— Конечно, на этот раз может не…не выйти. Львы различаются друг от друга совсем, как люди, — вышел из гумна, прикрывая за собой дверь.
Он стоял со львом лицом к лицу на открытой площади. Это был его последний час, вернее, — последняя минута, — вернее, — последняя секунда.
Его возбужденному воображению представлялось, что лев уже готовился к прыжку. Тогда к нему пришло мужество отчаяния. Ему вспомнились отрывки из его рассказа о льве.
Он уставился своими слабыми, бледными глазами на льва, выдвинув вперед безвольный подбородок, и сделал шаг вперед. Лев отступил на шаг назад. Ободренный Эльберт сделал еще шаг вперед. Лев снова отступил на шаг назад.
На самом деле льву было очень не по себе. Он выскочил из клетки, подчиняясь порыву, и уже раскаивался в этом. Он всю жизнь провел в неволе и был, вообще, очень мирного характера. Он не был голоден, но даже если бы и был, Эльберт едва ли соблазнил бы его. Ничто в Элберте не обещало хорошей трапезы. Кроме того, укротитель льва случайно был таким же маленьким человеком с торчащими усами. Лев испытывал большое почтение к маленьким мужчинам с торчащими усами и, когда они делали шаг вперед, он делал шаг назад.
И вот произошло удивительное, то, о чем деревня говорит по сегодняшний день. Через ярмарочную площадь очень — очень медленно, шаг за шагом, отступал лев. Через ярмарочную площадь очень — очень медленно, шаг за шагом, наступал на льва Эльберт, выставив вперед подбородок, уставившись на льва близорукими глазами.
Зрители, вскарабкавшиеся на крыши балаганов и на карусель, следили безмолвно и напряженно. Когда Эльберт и лев дошли до изгороди в конце площади, прибежали содержатели зверинца. Они пошли выпить в деревню и, вернувшись, увидели, что лев убежал. Они освободили Эльберта от взятых им на себя обязанностей, и лев, все еще помахивая хвостом, величественно, но втайне очень довольный, вернулся в свою клетку.
Тут на крышах балаганов, на верхушках деревьев, на столбах карусели поднялся оглушительный крик.
Маленький мальчик первый побежал к Эльберту.
— Вот это было замечательно — взволнованно кричал он. — Вам даже не пришлось бороться с этим львом.
Был полдень следующего дня. По деревенской улице шел Эльберт в сопровождении маленького мальчика. Он шел развязной походкой. В сердце его было восхитительное сознание, что все до единого человека в деревне будут теперь до самого его смертного часа верить его рассказу о льве. На голове его, на конец открыто и без стеснения, как эмблема достоинства, красовалась клетчатая кепка.
ЯНТАРНАЯ СТРАНА
Когда я вспомнил о Грэндрейне, то вижу, что обыденная жизнь и время не вытеснили из памяти его образ и многое из этой единственной чудесной страницы моего существования.
Тем, кто прочтет мои записки, интересно Знать, как встретился я с ним. Для них я опишу нашу первую встречу. Однажды, объезжая окрестности западно-африканского городка, я остановил вороного коня на вершине каменистой гряды. И здесь, в этом желтом просторе песков, меня не оставляли мысли о тайнах, погребенных в недрах земли, о новейших открытиях в истории человечества, перебросивших мостки между древними цивилизациями Америки и Африки. Все ли известно пытливому человеческому уму, или ему предстоят еще новые и новые открытия в истории мира?
Мой черный друг внезапно заржал. Я огляделся, но ничего не увидел, Тогда я взглянул в полевой бинокль: он выхватил из ландшафта кусок песчаных дюн, ребра коричневых скал и всадника на белой лошади. Через седло его было перекинуто точно тряпичное, безжизненное тело. Над желтым морем конь казался блестящим. Всадник-женщина приблизился.
— Город! Далеко ли город?
— За этими холмами!
Белый конь рухнул, уткнувшись розовыми ноздрями в песок, Ноша глухо ударилась о землю, Всадница успела во время соскочить со своего коня; она едва держалась на ногах.
— Он жив? — спросила женщина и нагнулась над безчувственным телом, лежавшим подле лошади.
Я взял руку незнакомца; пульс едва бился.
— Он жив, но кто это?!
— Не знаю, не знаю, — пробормотала всадница. Я нашла его в песках, Он умирал от голода, жажды и усталости. Он нес сокровище. Раскройте его мешок.
Я раскрыл, В мешке лежали громадные шлифованные куски янтаря желтого, зеленого, красного, огненно-оранжевого цвета. Со дна я достал последний кусок необычайной чистоты и прозрачности, зеленый янтарь, граненый в форме куба. Грани вбирали солнечный свет и излучали его на странную птицу, замурованную в янтаре. Красногрудая, с голубыми крыльями, она повернула на бок черно-зеленую головку и глядела на меня из камня, словно готовясь взлететь. Чья-то искусная рука мгновенно остановила жизнь, окружив птицу зеленой, светящейся массой. Чудо природы или мастерства было в моих руках? И я невольно связал этот кусок янтаря с мыслями о тайнах, погребенных в пустыне.
Я забыл время, проведенное около постели незнакомца, и помню лишь ночь, когда я, спасенный — его звали Грэндрейн, — и всадница на белом коне — Марион — выехали с караваном в пустыню.
Мы ничего не знали о неведомой стране, куда вел нас Грэндрейн, но нас влекло к нему, мы пошли не задумываясь, охваченные безудержной страстью приключений.
Он ехал впереди, не справляясь ни с компасом, ни с картой, Мне кажется, что он намеренно кружил, сбивая со следа, чтобы ни я, ни Марион, ни надсмотрщик за неграми-рабочими Астон, ни негр-дагомеец Гонагойа — никто не мог бы найти вторично этого пути. Я не вел счета дням. Безбрежные пески изо дня в день окружали нас. Но однажды перед караваном всплыли из-за горизонта силуэты гор. Огромные скалы, выветренные, складчатые утесы, словно встали на дыбы, схватившись друг с другом в жарком рукопашном бою, а рядом зияли бездонные провалы, пожравшие низвергнутых каменных гигантов. Скалы справа, слева, спереди и сзади. Негры испуганно смотрели на угрюмые отвесы черных скал. Четыре томительных дня мы кружили среди каменного хаоса. И вот, после самого утомительного перехода по трещинам иссиня-черной скалы, мы выехали в удивительный цирк Янтарной страны. Горная завеса прорвалась. Перед нами лежало темно-голубое озеро, окаймленное густой зеленой чащей, а кругом него уходили в поднебесье черные скалы, отрезая этот цирк от внешнего мира.