Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 87)

Ничего больше не оставалось делать, как только сидеть спиной к дереву в ожидании зари.

Сердце его было полно горечи от сознания своей беспомощности, несмотря на всю добрую волю и умение. Хирург без инструментов столь же бесполезен, как и холодные, безжизненные инструменты без направляющей их руки. Он не виноват, если руки у него связаны, но ему от этого нисколько не легче, если только он не бездушный человек.

Адамс сидел, прислушиваясь к дыханию человека, спасти которого не мог, и созерцал освещенную луной пустыню с кивающей на ветру травой. Феликс снова уснул, лежа на животе, а рядом со спящим дикарем лежало то, чему он поклонялся больше, нежели своим богам, — большое слоновое ружье, на ложе которого покоилась его рука.

XXI. ПИР ЯСТРЕБОВ

Уснувший, в свою очередь, Адамс проснулся от возгласа Феликса.

Солнце светило вовсю, и заппо-зап, только что вскочивший спросонья, стоял, вглядываясь прищуренными глазами вдаль. Приближались две черные фигуры. Это были те два носильщика, которые бежали на запад, и составляли теперь вместе с Феликсом всю свиту Берселиуса. Все остальные были вон там…

Вон там к северу, где шумное собрание ястребов, и марабу, и коршунов: там, где земля чернела птицами.

Несчастные негры в ужасе озирались кругом. Они убежали на несколько миль от лагеря и забились в ров. Отсюда они слышали отголоски далекой трагедии, топот и рев, и вопли людей, когда слоны раздирали их в клочья и втаптывали в прах; слышали гром удалявшегося стада и продолжали вслушиваться в наступившую вслед за тем грозную тишину, лежа лицом к лицу со старой, холодной, жестокой матерью-землей. С наступлением дня, как почтовые голуби, они возвратились в лагерь.

— Гей-гей! — закричал Феликс, и в ответ прозвучал крик, похожий на голос чайки. Негры тряслись, зубы у них стучали, лица имели сероватый, пыльный оттенок; казалось, будто самый жир их обычно маслянистой кожи куда-то испарился, а старые следы цепей на шее и ногах белели, как пятна проказы в ярком утреннем свете.

Но Адамсу некогда было ими заниматься. Он нагнулся к Берселиусу и в удивлении отшатнулся.

Глаза Берселиуса были открыты, он дышал правильно и медленно, и имел вид человека, который только что проснулся и которому лень встать.

Адамс притронулся к его плечу, и Берселиус, подняв правую руку, провел ею по лицу, как бы разгоняя сон. Потом поднял голову и стал смотреть на небо. Затем два раза глубоко зевнул, повернул голову налево и принялся разглядывать окружающее, лениво переводя глаза с двух носильщиков, которые теперь сидели, подобрав колени, и пожирали полученную от Феликса пишу, на груду обломков, оставленных вчерашней катастрофой, на горизонт, где кивали травы на фоне утренней лазури.

Адамс с облегчением перевел дыхание. Ни один из жизненных центров мозга не пострадал. Какое-нибудь повреждение, несомненно, имелось, но главные пружины жизни были целы. Паралича не было, ибо теперь больной двинул левой рукой, и повернувшись, как это делают, чтобы найти более удобное положение в постели, приподнял оба колена, потом лег на правый бок и снова выпрямил ноги. Между тем по движениям больного всегда можно приблизительно заключить о состоянии его мозга.

У этого больного все движения были нормальны, по ним можно было догадаться лишь о большой усталости. Это объяснялось потрясением и потерей крови. Адамс с вечера подложил собственную куртку под голову раненого; он нагнулся, чтобы поправить ее, но остановился. Берселиус уснул.

Адамс с минуту оставался на коленях, вглядываясь в своего пациента с чувством глубокого удовлетворения. Потом он поднялся на ноги. Необходима какая-нибудь защита от солнца, но в окружающем хламе едва ли можно было разыскать достаточно материи хотя бы для зонтика.

Приказав Феликсу и носильщику идти с ним, он снова принялся рыться в обломках, в то время как двое негров сносили к дереву все уцелевшие припасы, но все его поиски оставались тщетными, пока они не достигли северной границы места разрушения. Тут Феликс внезапно протянул руку к тому месту, где все еще продолжалось шумное пиршество хищных птиц.

— Палатка, — сказал Феликс.

Налево от птичьего сборища, близко к нему, лежала какая-то груда, темная на фоне травы. То была палатка или большая часть одной из палаток; она, очевидно, запуталась в клыке, который притащил ее сюда и бросил, как мог бы бросить порыв ветра. Даже на этом расстоянии чувствовался запах птиц и их добычи, но достать вещь было необходимо, и Адамс был не из тех, кто спасует перед дикарем.

— Идем, — сказал он, и они двинулись вперед.

Птицы заметили их; иные улетели, другие, пытаясь улететь, тяжело поднялись на воздух, но снова спустились на небольшом расстоянии, прячась в траве; некоторые остались на месте, грузно переступая с ноги на ногу, либо чересчур наглые, либо чересчур перегруженные для бегства.

Великое это было побоище, и вся земля была взрыта, точно плугом. Солнце жгло разбросанные вокруг красные и синие, и черные останки; и ужас этой картины пронизывал воздух, как острый крик, несмотря на то, что движения никакого не было, за исключением ковыляния лысого ястреба или трепета развевающегося на ветру обрывка кожи.

Они взялись за палатку — заппо-зап со смехом, сверкая зубами на солнце. Это была меньшая из палаток, кое-где изорванная, но в общем исправная; свернутый клубком полог от москитов сохранился в целости внутри ее; но шест был сломан.

В то время как они несли палатку, им пришлось пройти мимо одного из негров. Насчет того, что он мертв, не могло быть никаких сомнений: большая нога наступила на его лицо и расплюснула его в виде большой камбалы, в которой ребенок проделал бы для забавы дырки на месте глаз, носа и рта; оно коробилось по краям под лучами солнца, постепенно превращаясь в чашку.

— Б’селиус, — со смехом произнес Феликс, указывая мимоходом на ужасное лицо.

Руки Адамса были заняты, иначе он сшиб бы негодяя с ног. Он удовольствовался тем, что толкнул его шестом палатки в спину, чтобы подогнать его. С этой минуты в нем зародилась такая ненависть к Феликсу, какую редко приходится испытывать человеку, ибо то была ненависть не к человеку, и даже не к животному, а к черному автомату с острыми зубами, с мозгом и сердцем аллигатора, и вместе с тем созданному по образу и подобию человека.

XXII. СТРАНА ТЕНЕЙ

Они прислонили к дереву навес из палатки над спящим, после чего Адамс посадил Феликса за починку шеста. Оба носильщика, наевшиеся до отвала, приняли более человеческий вид. Лица их казались менее испуганными и даже начинали лосниться по-прежнему. Он заставил их сложить уцелевшие запасы в тени, попутно проверяя их, и решил, что пищи хватит на обратный путь. Охота кончилась. Даже если бы Берселиус вполне оправился в течение ближайших дней, Адамс решил настоять на возвращении. Впрочем, он не ожидал сопротивления.

Конца не было видно томительному дню. Беспредельная пустыня, безгласная за исключением того места, где все еще копошились и будут копошиться птицы, пока не уничтожат всего без остатка, безоблачное небо и передвигающаяся тень дерева — вот и все его товарищи.

Покончив с шестом, Феликс, крадучись, начал пробираться по направлению к северу, прикидываясь, что ищет уцелевшие пожитки. Черная фигура все уменьшалась, пока не достигла того места, где шумно перекликались птицы, и Адамс почувствовал, что кровь у него леденеет в жилах, когда увидел, что птицы поднялись клубом черного дыма и разлетелись, иные совсем прочь, а другие снова опустились на некотором расстоянии.

Маленький черный силуэт двигался взад и вперед, потом исчез.

Феликс сел на землю.

Адамс встал, взял слоновое ружье, достал из патронташа хороший прочный медный патрон, зарядил ружье и снова сел в тени дерева.

Берселиус спокойно спал. Слышалось его ровное дыхание под брезентом палатки. Носильщики спали на солнце, как умеют спать одни только туземцы, выбившись из сил; но Адамсу казалось, что никогда больше он не будет в состоянии спать, когда он сидел в ожидании, прислушиваясь к тихому шепоту клонимой ветром травы.

Прошло долгое время, прежде чем черный силуэт опять появился на фоне неба. Он стал увеличиваться, и, по мере того как он рос, Адамс все больше теребил собачку ружья, и губы у него пересохли, как сыпучий песок, так что приходилось облизывать их без конца, пока язык еще не сделался таким же сухим и шершавым, как губы, и небо таким же сухим, как язык.

Тут он поднялся на ноги, с ружьем в руке, ибо заппо-зап приблизился на расстояние разговора. Адамс двинулся к нему навстречу. На губах и подбородке туземца виднелся тусклый блеск, говоривший об отвратительных деяниях. При этом виде белый человек остановился, как вкопанный, указал рукой на то место, где снова собирались птицы, и вскинул винтовку на плечо.

Феликс сорвался с места и пустился бежать по направлению к востоку. Он несся скачками, как антилопа несется от леопарда; грянул оглушительный выстрел большого ружья, и вблизи от черной фигуры с земли поднялось облачко белой пыли. Адамс, проклиная себя за промах, опустил приклад на землю и стоял, следя за черной точкой, пока она не исчезла вдали.

Он позабыл о том, что Феликс был их проводником и что без него возвратиться будет нелегко; но если бы даже он обо всем помнил, это не имело бы значения. Лучше двадцать раз умереть в пустыне, нежели возвратиться под охраной подобной твари.