Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 89)

Теперь он больше не боялся. Он знал, что никому из присутствующих не тягаться с ним в беге. Он стоял, ухватив ружье за дуло. Белое лицо Адамса, храпевшего с открытым ртом, представляло чересчур заманчивую мишень для удара прикладом, и казалось, что смертный час спящего уже наступил, как вдруг внимание дикаря привлек предмет, неожиданно показавшийся из-под складок брезента.

То была рука Берселиуса.

Разметавшись в неспокойном сне, Берселиус выбросил руку со сжатым кулаком: этот кулак поразил взгляд заппо-запа, как эмблема власти, и укротил его, как хлыст укрощает разъяренного пса.

«Б’селиус» был жив и был в состоянии стиснуть кулак. Этого было достаточно для Феликса. С быстротой молнии он сорвался с места, и луна бросила на землю его бегущую тень, подобную темной силе, выпущенной на волю, во вред стране и жизни.

Адамс проснулся с восходом солнца и убедился, что ружья его и патронташа как не бывало. Носильщики ничего не могли сказать. Он достаточно научился туземному наречию, чтобы расспросить их, но они только и делали, что трясли отрицательно головой, и Адамс начал было обдумывать, как воздействовать на них, когда Берселиус вылез из палатки.

Силы его возвратились. Растерянный взгляд исчез, но выражение лица стало другим. Вечная полуулыбка, являвшаяся такой своеобразной принадлежностью его лица, совершенно исчезла. Спокойный взгляд, ни на кого не смотревший снизу вверх и ни перед кем не опускавшийся, властное выражение и развязность, присущая ему, полному самообладания и силе, — куда девалось все это?

Глядя на своего спутника, Адамс испытал то, что мы испытываем при виде внезапно изуродованного человека.

Кому не приходилось видеть человека, внезапно изменившегося вследствие несчастного случая на охоте, железнодорожного крушения или большого горя; человека, о котором говорят: «Да, он уже совсем не тот, кем был до своего несчастья».

Вчера еще этот человек был бодр и весел, полон ума и жизненной силы, сегодня же вы видите совершенно иное создание, с отвислой губой, потухшим взглядом и неуверенностью движений, выдающей слабость низшего ума.

У Берселиуса губа не отвисла, и в манерах не было недостатка нормальной решимости здорового человека; происшедшая в нем перемена была не так резка, но более чем очевидна. Природа так высоко поставила его над другими людьми, что даже трещина в пьедестале, и та была заметна; что же касается повреждения, нанесенного самой статуе, то понадобится лестница времени, чтобы добраться до него.

Сегодня Берселиус не только не казался угнетенным, но, скорее, даже веселым. Он умылся, дал перевязать себя Адамсу и сел за жалкий завтрак из мясных консервов и маниоковых лепешек, с водой, зачерпнутой тыквенной бутылкой из пруда.

Он не упоминал о тумане в голове, и Адамс тщательно обходил этот вопрос.

«Проспался!» — подумал Адамс. — А все-таки, это не тот человек. Он в десять раз стал человечнее и более похож на других. Интересно, сколько времени это может продлиться? Должно быть, до тех пор, пока он будет чувствовать себя больным».

Он встал за своей трубой, когда Берселиус, который теперь кончил завтракать и также встал на ноги, поманил его к себе:

— Мы отсюда пришли? — спросил он, указывая на запад.

— Да, — сказал Адамс, — отсюда.

— Видите линию горизонта? — спросил Берселиус.

— Да, я вижу эту линию.

— Так вот — память доводит меня до этой линии, но не дальше.

«Беда! — подумал Адамс, — опять все начинается сначала!»

— Я могу вспомнить все, что случилось, — продолжал Берселиус, — насколько хватит глаз. Вот, например, у того дерева, поодаль, упал один из носильщиков. Он был очень утомлен. А когда мы переходили через этот ряд холмов близ горизонта, мы видели, как дрались две птицы, два лысых ястреба…

— Верно, — подтвердил Адамс.

— Но по ту сторону горизонта, — продолжал Берселиус, внезапно возбуждаясь и хватая Адамса за руку, — я ничего не вижу. Ничего не знаю. Все один туман — один туман.

— Да-да, — сказал врач. — Это всего лишь слепота памяти. Она возвратится.

— Да точно ли возвратится? Если я смогу дойти до горизонта и увидеть то, что лежит за ним, и вспомню эту местность, и если я буду идти все дальше и дальше, той же дорогой, какой мы шли сюда, и если я буду все припоминать по дороге, тогда — тогда я спасен. Но если я дойду до горизонта и увижу, что туман мешает мне взглянуть дальше, тогда я попрошу вас убить меня, ибо невозможно переносить такое страдание.

Он внезапно умолк, а потом, словно обращаясь к невидимому лицу, закричал:

— Моя память осталась на этой дороге!

Встревоженный его возбуждением Адамс пытался его успокоить, но Берселиус, обуянный жутким желанием проникнуть по ту сторону тумана и обрести самого себя, не хотел успокаиваться. Он требовал одного: немедленно покинуть лагерь и идти обратно пройденной однажды дорогой. Инстинкт подсказывал ему, что при виде знакомых предметов память его проснется, и по мере того, как он будет продвигаться вперед, туман будет отступать перед ним и, пожалуй, совсем исчезнет в конце концов. Так говорил инстинкт, но разум, этот вечный источник неверия, терзал его сомнениями.

Единственным средством было пойти обратно и посмотреть. Адамс сомневался в том, хватит ли у его пациента физических сил, но пришлось уступить, так как нравственное страдание могло оказаться более пагубным, чем физическое истощение.

Он приказал носильщикам сниматься с места и лично начал помогать им собираться в дорогу. Брали только самое необходимое, и даже меньше того, ибо при состоянии Берселиуса требовалось не меньше десяти дней, чтобы дойти до М’Бассы. Четыре фляжки уцелели: их наполнили водой из пруда. Взяли с собой палатку и исправленный Феликсом шест. Маниоковые лепешки, мясные консервы и несколько фунтов шоколада довершали багаж. Не было ни ружей, ни трофеев. Из всего отряда носильщиков осталось всего-навсего двое. Берселиус был выведен из строя, Феликс исчез, они не имели проводника, и ужаснее всего было то, что они свернули с пути под прямым углом, когда пустились в погоню за слонами, и Адамс не имел никакого представления о том, в каком месте они свернули. Носильщики были абсолютно бесполезны в этом отношении, и если только не вмешается судьба, они погибли, ибо не было ни ружей, ни зарядов, чтобы добыть пищи.

Воистину примета лежащего слона оказалась верной!

Когда все нагрузились — Адамс наравне с неграми, — они повернулись спиной к дереву и прудам, предоставляя им гореть здесь на солнце во веки вечные, и двинулись прямо на запад, в том направлении, откуда пришли.

Берселиус пришел сюда в погоне за грозным и беспощадным существом; он шел обратно за чем-то, еще более ужасным и беспощадным, — за памятью.

Они отбыли из лагеря часа через четыре после восхода солнца и через два часа достигли той гряды холмов, о которой Берселиус говорил, что она находится у горизонта…

Когда они поднялись на нее, Берселиус остановился и начал вглядываться вперед: лицо его выражало надежду и торжество.

Он схватил Адамса за руку и указал на запад. С холмов открывался широкий вид на окрестности.

— Я ясно помню все это, — сказал он, — все, вплоть до горизонта.

— А за горизонтом?

— Стоит туман, — сказал Берселиус. — Но он будет отступать передо мной. Теперь я знаю, что мне надо только увидеть предметы, чтобы вспомнить их и самого себя в связи с ними.

Адамс промолчал. На него жутью повеяло от мысли, что этот человек в буквальном смысле проходит в обратном направлении к своему прошлому. По мере того как будут отдергиваться завесы дали, одна за другой, прошлое будет возвращаться к нему, шаг за шагом.

Но Адамс и не воображал себе всего ужаса этого путешествия.

Его поразила одна странность. Берселиус ни разу не попытался рассеять туман путем вопросов. Он, очевидно, был всецело поглощен мыслью о завесе тумана и о необходимости бороться с ней физическими средствами — дерево за деревом и миля за милей.

Потому, вероятно, он не задавал вопросов, что находился во власти глубоко залегшего в нем инстинкта, говорившего ему, что утраченное им прошлое может воскреснуть только при реальном соприкосновении с виденными раньше предметами.

XXIV. ПРИГОВОР ПУСТЫНИ

Берселиус ни слова не спросил о катастрофе. Собственное его несчастье, вероятно, уничтожило интерес ко всему остальному.

Адамс ничего не говорил ему о Феликсе, о его ужасных деяниях и краже ружья. Между тем Феликс, хотя и исчез с глаз Адамса навсегда, однако не исчез еще с лица земли. Он жил и действовал, и судьба его стоит нескольких слов, ибо представляет собой трагедию, вполне подходящую для этой безжалостной страны.

Завладев ружьем и патронташем, заппо-зап вприпрыжку отправился на северо-восток, наслаждаясь сознанием обладания и власти. Отойдя миль на шесть от лагеря, он бросился на землю под кустом и, положив руку на ружье, проспал до зари и охотился во сне, как гончая собака.

Проснувшись, он встал и продолжал свой путь, все продвигаясь на северо-восток и окидывая горизонт и окрестности зорким, как у птицы, глазом. Он пел на ходу, и его пение вполне гармонировало с его острыми зубами. Если бы могла петь отравленная стрела, песнь ее походила бы на то, что пел Феликс, когда бежал на северо-восток; и за ним бежала его длинная утренняя тень, не менее бездушная и бессердечная, чем он сам.