Генри Стэкпул – Голубая лагуна [сборник] (страница 88)

День уже склонялся к закату. В большой слоновой пустыне, в которой они теперь затерялись, день делится на три фазы. Три духа властвуют над местностью: дух утра, дух полудня и дух вечера.

В городах и даже в открытых полях цивилизованных стран фазы эти украшены словами и связаны цепями условностей, превращены в рабов, обязанность которых заключается в том, чтобы призывать людей вставать, есть и спать. Но здесь, в этой пустыне, можно было видеть этих духов без прикрас и стеснения — как в тот миг, когда они впервые подхватили первый день мира, как только что отчеканенную монету, и пустили его катиться по направлению к ночи.

Под давлением этих трех духов страна беспрестанно менялась; утренняя местность была не то, что полуденная, и полуденная не походила на вечернюю.

Утро кричало. Я не нахожу другого слова. Рассвет наступал, как взрыв духового оркестра, гоня перед собой стаи алых фламинго и разбивая звездную ночь первым своим аккордом. Минуту спустя воображение могло изменить картину и представить себе шум моря, бьющегося о далекий горизонт в то время, как глаз созерцал его брызги, вздымавшиеся до небес, и волны, заливающие холмы, и деревья, и поляны кивающей травы.

Полдень был часом молчания. Немая пустыня лежала под пирамидой света, без единой тени, кроме тени летящей птицы, без единого звука, кроме вздоха травы, наклоняемой ветром.

Вечер приносил с собой новую страну. Здесь не было полумрака, не было красот сумерек, но горизонтальный предзакатный свет имел свою собственную красоту. Над землей царила даль, отодвигая деревья и расширяя травяные равнины своими чарами.

Пустыня заселялась новыми жителями — тенями. Нигде, быть может, тени так не растут и не живут, как здесь, где комбинация атмосферы с горизонтальным вечерним освещением создает любопытнейшие тени в мире. Жирафа имеет спутником четыре бесконечные жерди, а тень слона шествует на ходулях. Следом за человеком идет черный циркуль, а низкая палатка бросает на восток тень в форме сабли.

Адамс сидел, глядя на двух носильщиков, которых снарядил в поиски за топливом. Он наблюдал за их нескладными фигурами и более чем нескладными тенями, когда движение больного под брезентом заставило его оглянуться. Берселиус проснулся. Мало того, он сел, и не успел Адамс протянуть руку, как брезент откинулся, и из-под него показались голова и плечи больного.

Лицо его было бледно, волосы взъерошены, но сознание возвратилось вполне. Он позвал Адамса взглядом, затем молча попытался выпростать члены из-под брезента и встать на ноги.

Адамс помог ему.

Берселиус оперся на руку своего спутника, оглядел место стоянки, потом стал смотреть на заходящее солнце.

Пылающий день близился к концу. Большое солнце, почти без лучей, спускалось медленно и неизбежно; оставалось уже не более двух диаметров расстояния между нижним его краем и горизонтом, жаждавшим его, как могила жаждет человека. Так блекнет, лишаясь своей ясности и блеска, победоносно сиявший в полдень жизни ум, а с ним индивидуальность и властная воля — точнее, сам человек, когда к нему прикоснется ночь.

— Вам лучше? — спросил Адамс.

Берселиус не отвечал.

Как ребенок, привлеченный блестящей безделушкой, он был, по-видимому, очарован солнцем. На западном небе лежала тонкая гряда матово-золотистых облаков, она внезапно вспыхнула ярким золотом, потом жгучим пламенем.

Солнце коснулось горизонта. Не успели бы вы сказать: «Смотрите!» — как оно наполовину уже скрылось. Пылающая верхняя дуга его с минуту трепетно нависла над горизонтом, затем уменьшилась до точки, исчезла, и волна сумерек, как тень крыла, прокатилась над пустыней.

Когда Берселиус обернулся, поддерживаемый Адамсом, ночь уже наступила.

Разведенный носильщиками костер весело трещал, и Берселиус уселся с помощью Адамса спиной к дереву и стал смотреть на огонь.

— Вам лучше? — спросил Адамс, садясь рядом с ним и закуривая трубку.

— Голова, — сказал Берселиус. Он поднес руку ко лбу, как бы защищаясь от света.

— Болит?

— Нет, боли никакой, только туман.

— Вы хорошо видите?

— Да-да, вижу. Дело не в глазах, но у меня туман — в голове.

Адамс догадался, в чем дело. Мозг больного был сотрясен в буквальном смысле слова. Он знал так же, что всего вреднее для больного умственное напряжение.

— Не думайте об этом, — сказал он. — Все это пройдет. Вы ушибли голову. А теперь прислонитесь к дереву, я хочу перевязать рану.

Он снял повязку, принес воды из отстоявшегося теперь пруда и принялся за дело. Рана была в хорошем виде и показалась ему менее серьезной, чем накануне. Углубление в кости было незначительно. Возможно в конце концов, что внутренняя пластинка черепа не пострадала. Одно было несомненно: главные мозговые центры остались невредимыми. Речь и движения были вполне нормальны, и мысль работала правильно.

— Ну, вот, все в порядке, — сказал Адамс, покончив с перевязкой. — Только не надо ни говорить, ни думать. Этот туман в голове, как вы называете его, скоро пройдет.

— Я вижу, — начал Берселиус, затем остановился в нерешительности, помолчал и продолжал: — Вижу прошлый вечер, вижу всех нас здесь вокруг костра, но дальше этого ничего не могу рассмотреть. Все застилается большим белым туманом. А между тем, — вдруг воскликнул он, — мне кажется, что я знаю все то, что скрыто за этим туманом, но рассмотреть не могу, не могу! Что это такое случилось со мной?

— Вы знаете, как вас зовут?

— Да, мое имя Берселиус, точно так же, как ваше имя Адамс. Рассудок мой ясен, память ясна, но я потерял зрение своей памяти. По ту сторону вчерашнего костра все в густом тумане — мне страшно!

Он схватил большую руку Адамса, и у большого человека перехватило горло от этих слов и этого движения.

Берселиус боится! Тот человек, который устоял перед натиском слонов, для которого жизнь была копейка, который на голову был выше других людей, теперь сидит рядом с ним, ухватившись за его руку, как маленький ребенок, и говорит: «Мне страшно!»

Да и голос Берселиуса был не тот, что вчера. Он утратил решимость и повелительность, так отличавшие его от голосов заурядных людей.

— Все пройдет, — сказал Адамс. — Это всего лишь легкое сотрясение мозга. Я видел человека, у которого всю память как рукой сняло после удара по голове. Ему пришлось заново приниматься за азбуку.

Берселиус не отвечал. Он уже клевал носом. Хотя он и проспал весь день, сон внезапно опять обуял его, как это бывает с ребенком. Адамс устроил его под импровизированным пологом, подложив куртку под голову вместо подушки, затем уселся у костра.

Из всех явлений этого чудесного мира наиболее чудесное, несомненно, память. Сейчас только она была здесь, и вот ее уже нет. Вы выходите из дома в Лондоне, и вас немного погодя находят в одном из соседних городков, совсем здоровым по внешности, но с исчезнувшей памятью. Глубокий туман скрывает все то, что вы когда-либо делали, думали и говорили. Вы могли совершить преступление в прошлой своей жизни — это безразлично до тех пор, пока не рассеется туман и прошлое не выступит наружу.

Берселиус представлял собой одну из фаз этого состояния. Он помнил свое имя — все было доступно его сознанию вплоть до известной точки. Он знал, что находится много иного за пределами этой точки, но ничего этого не видел. Говоря собственным его картинным выражением, он потерял зрение своей памяти.

Когда мы вызываем воспоминания прошлого, они приходят к нам в виде картин. Приходится перерывать целую фотографическую галерею. Прежде нежели думать, надо увидеть.

За пределами известной точки Берселиус потерял зрение своей памяти. Иначе говоря, он потерял свое прошлое.

XXIIL ПО ТУ СТОРОНУ ГОРИЗОНТА

Смертельно утомленный событиями последних суток Адамс уснул у костра, как убитый. Он навалил целую груду топлива в костер — сломанные ящики, ветви кустарников, сучья подгнившей мимозы, и спал теперь так же крепко, как носильщики и Берселиус. На страже стоял огонь; треща и мерцая под звездами, он горел яркой звездой, заметной за много миль.

Между тем заппо-зап, когда бросился бежать от Адамса, пробежал без передышки около десяти миль, передвигаясь с быстротой антилопы, перескакивая на бегу через рвы и низкий кустарник, и остановился только тогда, когда инстинкт шепнул ему: «Ты в безопасности».

Он хорошо знал местность, и для него ничего не значили тридцать миль, отделявшие его от восточного леса, где он рассчитывал найти пищу и кров. Он мог бы пробежать все расстояние в каких-нибудь несколько часов.

Но так же и время не имело для него никакого значения. Он наелся досыта и мог просуществовать дня два без пищи. Порвать связь с лагерем пока не входило в его намерения, ибо в лагере, под деревом, там, на западе, лежало то, чего он жаждал, как люди жаждут воды или любви, — заветное желание его темной души — слоновое ружье.

Он задумал украсть его еще до того, как Адамс выгнал его из лагеря. Ускользнуть вместе с ним под кровом ночи и исчезнуть у себя на родине, на северо-востоке, бросив «Б’селиуса» и его разоренный лагерь на произвол судьбы. Это решение оставалось неизменным и теперь: ружье околдовало его, и он сел на землю, с подогнутыми к подбородку коленями и устремленными на запад глазами, дожидаясь ночи.

За час до заката он двинулся по направлению к лагерю и подоспел к нему как раз в то время, когда солнце исчезло за горизонтом. Он видел свет костра и шел прямо на него. Около полуночи он лег на брюхо, подполз неслышно, как змея, к самому Адамсу, схватил ружье и патронташ и вскочил с ними на ноги.